16+
Аналитика
16.04.2021
Было бы странно, если бы в год 800-летия Нижнего Новгорода он старался быть незаметным.
03.03.2021
Компания будет получать деньги, а работу по уборке взвалит на плечи города.
15.04.2021
Будет ли иметь продолжение попытка создания космодрома в Нижегородской области?
14.04.2021
НОЦ – инструмент реализации научного потенциала нижегородских вузов.
08.04.2021
Участившиеся задержания нижегородских коррупционеров – не уникальная для России ситуация.
07.04.2021
Узбекистан – очень интересное направление внешнеэкономической деятельности нижегородских предприятий.
02.04.2021
Руководство Бора смотрит на проблему стелы как на какую-то временную, случайную.
01.04.2021
Программа развития Нижегородской агломерации презентована на самом высоком уровне
01.04.2021
Ретро-трамваи – хорошо, но гораздо важнее создать единую транспортную систему.
29.03.2021
«Единой России» необходимо приложить серьезные усилия, чтобы заинтересовать большую часть нижегородцев.
19.02.2021
Претензии прокуратуры по вопросу контроля исполнения компанией своих обязательств вполне обоснованы.
19.02.2021
В результате внедрения системы ЕГЭ общая грамотность неуклонно падает.
31 Марта 2005 года
317 просмотров

Регрессивный синдром

Возможно, кому-то подобная постановка покажется чересчур телеологической, то есть исходящей из предположения о существовании смысла и цели Истории. Однако, даже разделяя понимание спонтанности исторического процесса, оценивая ситуацию как уникальную, как «здесь и сейчас», мы все равно не сможем уйти от характеристики происходящего в категориях социального прогресса/регресса. Более того, если мы не движемся к «чему-то лучшему, к чему-то великому» наподобие коммунизма или капитализма как целей человеческого развития, если не относим улучшение нашей скорбной земной юдоли в отдаленное будущее, мы должны оценить, стало ли наше общество «здесь и сейчас» жить свободнее, безопаснее, зажиточнее.

Склонный к логическому мышлению ум в этом месте потребует определить критерии прогресса. Поскольку плюсы и позитивные стороны перемен в одних смыслах и для одних социальных групп могут сочетаться с минусами и негативными сторонами в других смыслах и для других слоев общества. Не бывает так, чтобы все были довольны в равной мере и одинаково выиграли от перемен. Но в этом отношении российская ситуация выглядит скорее однозначной и кристально ясной, чем двусмысленной и нюансированной. Даже сыграв на противопоставлении фундаментального экономического и промышленного спада (падение производства больше, чем в годы Великой Отечественной войны; нынешний ВНП России составляет около 20% ВНП СССР 1990 года) технологическому прогрессу в бытовой стороне российской жизни (мобильные телефоны, персональные компьютеры, Интернет, западные автомобили и т.д.), нельзя отрицать очевидное – беспрецедентную социоантропологическую деградацию России, в конце ХХ века явившей миру уникальный случай грандиозного регресса невоюющей страны.

Наши люди, бывшие советские граждане, в подавляющем большинстве стали жить меньше, хуже и беднее, а каждое новое поколение в целом физически слабее и интеллектуально менее развито, чем предшествующее. Российские мужчины живут в среднем на 20 лет, а женщины – на 10 лет меньше жителей западных стран; дефицит белка в питании составляет 35 — 40%, а 40% беременных женщин страдают вызванной плохим питанием анемией; если при Советах наша молодежь входила в первую пятерку, а то и тройку по уровню интеллектуального развития, то сейчас (в течение 15 лет!) сползла по этому показателю в четвертый десяток стран.

Этот скорбный ряд можно без труда продолжать почти до бесконечности. Как говаривал тов. Сталин, «кто не слеп, тот видит»: никакими технологическими «примочками» в бытовой сфере невозможно компенсировать такое ухудшение качества человека и его жизни.

А ведь именно социоантропологические показатели (качество жизни и здоровье нации, уровень ее интеллектуального развития) должны ставиться во главу угла при оценке любых масштабных перемен. Разве не благом человека и общества клянутся все идеологии? Разве где-нибудь и когда-нибудь какие-нибудь реформы исходили из презумпции ухудшения человеческой жизни? Разве человеческий потенциал не есть главное условие вхождения в постиндустриальную эпоху и залог успешного развития, как уверяют все без исключения современные социологические теории и футуристические прогнозы? С этой точки зрения происходящее в России есть драматическое сокращение потенциального окна возможностей ее прорыва в «прекрасный новый мир».

Можно возразить: для драматических обобщений прошло слишком мало времени, ситуация меняется к лучшему, сегодняшние потери удастся компенсировать если не завтра, то послезавтра. Однако почти 15 лет «реформирования» России – срок достаточный для того, чтобы говорить о сформировавшейся полновесной тенденции, а не о случайном, ситуативном отклонении. Те же большевики за 15 лет правления четко обозначили прогрессистский вектор развития страны и немало продвинулись в направлении его реализации. А человеческая цена коммунистической модернизации по самому строгому счету выглядит меньшей, чем цена нынешней «демократической» деградации. Что уж говорить о перспективах «свободной» России, которой наиболее оптимистические официозные планы предлагают в качестве социального и экономического ориентира догонять в течение 10 — 15 лет Португалию – наименее развитую страну Западной Европы.

Итак, еще раз четко зафиксируем позицию: по фундаментальным социоантропологическим показателям современная Россия находится не в фазе прогресса или хотя бы стагнации, а на стадии беспрецедентного и усугубляющегося регресса.

Однако это, что называется, «тело» нации, внешняя сторона ее жизни, которая относительно легко поддается наблюдению и фиксации, в то время как гораздо труднее проникнуть во внутренний мир, оценить состояние и вектор национального духа. Хотя внутренняя сторона национальной жизни в долговременной перспективе, вероятно, важнее внешних ее проявлений. Плоть слаба, дух силен – русские, не раз подымавшиеся после тяжелейших поражений и испытаний, знают это как ни один другой народ.

Разумеется, невозможно отрицать связь и взаимозависимость внутреннего и внешнего состояний народа. Так, устойчивое пребывание России с конца 1990-х годов в первой тройке мировых лидеров по числу убийств и самоубийств со всей очевидностью указывает на психопатологическое состояние русской души, которую танатос – влечение к смерти – настойчиво побуждает к различным формам физического и психического саморазрушения.

Тем не менее в массе своей люди не перестают жить, рожать и воспитывать детей, надеяться и верить. И это значит, что состояние аномии – чувство безнадежности и тревожности, ощущение бессмысленности и ненормальности жизни – не приняло всеобщего характера, что ему существует альтернатива, «якорь», удерживающий от полного психологического крушения. В каком-то смысле мы имеем дело с фундаментальным парадоксом современного российского бытия – способностью общества жить в условиях, которые еще двадцать лет назад могли быть сформулированы только в зловещей социальной антиутопии, воспринимать эти условия как нормальные, «само собой разумеющиеся», быть довольными ими и даже по-своему счастливыми.

Объяснение этого парадокса пресловутым русским долготерпением, пластичностью и гибкостью человеческой психики – не более чем бессодержательная банальность. Почему русское терпение закончилось на рубеже 80-х и 90-х годов прошлого века, когда социальные условия для подавляющего большинства населения были в целом лучше нынешних? Почему исчерпался потенциал адаптации к советской системе: вот так вот был и вдруг весь уплыл, причем именно тогда, когда система становилась мягче и гуманнее? И почему люди терпят и приспосабливаются к сегодняшней – явно ненормальной – ситуации?

В самом общем виде ответы на эти вопросы надо искать в изменении базовых ценностей и культуры отечественного общества. Ценности – это то, что придает осмысленность нашей жизни, мотивирует наше поведение, предопределяет наши цели, задает образцы и модели их достижения. Причем – и это чрезвычайно важно – базовые ценности мы чаще всего не осознаем, не рефлектируем, они, что называется, разлиты в воздухе, которым мы дышим, хлебе, который мы едим, в колыбельных матери и уроках отца. В этом смысле они для нас сами собой разумеются.

Так вот, любые масштабные социально-политические и экономические сдвиги исподволь подготавливаются изменениями в человеческом сознании, в области ценностей и культуры. Революции, синонимом которых в России всегда оказывается разруха, действительно начинаются в головах, из которых исходит первотолчок, начальный импульс всякой социальной и экономической динамики. В свою очередь, меняющиеся внешние обстоятельства начинают более решительно влиять на сферу ценностей, отвергая одни и поощряя другие ценностные приоритеты и строящиеся на их основе модели и образцы поведения.

Тем самым происходит и закрепляется фундаментальный ценностный и социокультурный сдвиг, выступающий глубинным основанием и внутренним соответствием изменившегося внешнего – социополитического и экономического – порядка. Возникает если не замкнутый круг, то самоподдерживающаяся система: специфическая конфигурация ценностей порождает определенный порядок вещей, который вынужден сохранять и транслировать эту конфигурацию в целях самосохранения.

Чтобы сделать понятнее эту социологическую абстракцию, приведу хрестоматийный пример с «протестантской этикой» Макса Вебера: современная наука вполне согласна с великим немцем в том, что критически важным предварительным условием появления цивилизованного и нацеленного на развитие капитализма оказывается определенное социокультурное течение, специфическая система ценностей. Не то что без этого капитализм вообще не может возникнуть – может. Но он будет не цивилизованным, а диким и паразитическим антагонистом своего цивилизованного собрата. Более того, западный капитализм, несмотря на свои метаморфозы, и остается цивилизованным лишь в силу этого изначально встроенного морально-этического регулятора и ограничителя – своеобразного блокирующего стержня, предотвращающего взрыв социального термояда.

Соотношение же между западным (а также восточным, где субститутом протестантской этики выступило конфуцианство) и автохтонным российским капитализмами приблизительно такое же, как между овсом и сорной травой овсюг. Превращение последней в культурное растение было возможно лишь в фантасмагорических теориях сталинского «преобразователя природы» Лысенко. Русский капитализм по самой своей природе не может породить чего-то, близко напоминающего «цивилизованный капитализм»; жадность, нерациональность, античеловечность – не приобретенное, а врожденное свойство, роковая печать, пометившая «бизнес по-русски».

Указание на принципиально ущербную природу русского капитализма – не преувеличение и не метафора. Такова его антропологическая специфика – человеческая природа.

По наблюдениям политического психолога Елены Шестопал, в высшем эшелоне российской элиты стремительно размывается социальный инстинкт – фундаментальное отличие человека от животного, то, что, собственно, делает человека человеком, превращая биологический вид в социальную общность. Вероятно, у людей, составивших отечественную элиту, социальный инстинкт изначально был ослаблен, в то время как новая социополитическая и экономическая рамка в наибольшей степени благоприятствовала рекрутированию и продвижению людей, преодолевших в себе «слишком человеческое».

Непредвзятый наблюдатель нравов и этоса правящего сословия России без труда обнаружит, что в отношении отечественного общества оно осуществляет (осознанную или бессознательную) операцию антропологической минимизации и релятивизации. Проще говоря, не добившиеся успеха – а таких в России подавляющее большинство – для элиты не вполне люди, а возможно, даже и совсем не люди. Отношения между богатыми и остальными в России не могут быть описаны и поняты в категориях социального и культурного отчуждения и вражды, речь идет о большем – отношениях, имеющих общий антропоморфный облик, но фактически двух различных видов живых существ наподобие уэллсовских элоев и морлоков. В смягченном варианте речь идет об отношениях «цивилизованных» людей (элиты) и «варваров» (остальных).

Такую – антропологическую – проекцию приобретает одна из ключевых метафор современного российского дискурса: из явного или имплицитного противопоставления России «цивилизованным» странам (вспомним постоянный рефрен: «как в цивилизованных странах») с очевидностью следует, что внутри самой России имеются агенты цивилизации, выполняющие высокую культуртрегерскую миссию в отношении русских «варваров».

Парадокс, однако, в том, что самозваные культуртрегеры цивилизации на деле оказываются одним из главных источников варваризации России, поскольку транслируют в общество нормы и модели поведения, обеспечивающие достижение экономической выгоды и социополитического успеха ценой разрушения общественной морали, нравственности и социальной ткани. Это – не морализаторская инвектива в адрес богатых и преуспевших, а социологическое наблюдение определенной жизненной и социальной стратегии, причем по-своему рациональной. Хотя рынок и капитализм небезосновательно трактуются как воплощение рациональности, «рациональность в своем «чистом определении» – как оптимизация связи целей и средств – отнюдь не предполагает… выполнение данных обещаний, соблюдение принятых на себя контрактных обязательств и вообще осуществление каких-либо этических норм и определенных правил поведения (в том числе – и «рыночных»). Ведь кратчайшим и потому более рациональным путем достижения вожделенных целей могут в некоторых обстоятельствах оказаться убийство, обман, вымогательство, а не эквивалентный обмен, оказание взаимной услуги или исполнение обязательства вернуть долг» .

Таким образом, отечественная элита транслирует в общество не протестантскую этику как морально-этическое основание цивилизованного капитализма, а ее антипод. А что есть антипод цивилизации как не варварство?

Понятие «варварство» в данном случае не просто метафора, а интегральная и вполне академическая характеристика оформившегося вектора ценностных и социокультурных изменений современной России, то есть сдвигов в глубинных слоях человеческой ментальности. Хотя это не в пример более трудный (в силу естественной зашифрованности) предмет анализа, чем экономические и технологические тенденции. К исходу 1990-х все без исключения ведущие социологические центры России сходились в признании фундаментальности и глубины изменений отечественного сознания, отмечая, что перепаханным в том числе оказался один из его нижних и наиболее устойчивых этажей – ценностный.

Ввиду плохой уловимости ментальной «субстанции» научным инструментарием, интерпретация этих глубинных изменений оказалась трудным и неблагодарным занятием. Тем не менее пятнадцатилетний опыт наблюдений открывает некоторую возможность обобщающих выводов, которые оказались, как испокон веку водится в России, полярными в оценке вектора ментальных сдвигов. Но – и это уже непривычно – диаметрально противоположные точки зрения были сформулированы людьми, отнюдь не относящимися к противостоящим политико-идеологическим лагерям.

Один полюс составило мнение известных либерально ангажированных социологов Татьяны Кутковец и Игоря Клямкина, которые на основе анализа структуры ценностных ориентаций в России пришли к выводу, что среди населения страны «модернисты» (или «реформаторы», «индивидуалисты», «протестанты») преобладают над «традиционалистами» (или «консерваторами», «коллективистами», «православными»); что в отечественном обществе сформировалось модернистское большинство, то есть либерализм одержал в России историческую победу на низовом, массовом уровне .

Чрезмерный оптимизм, облегченность и прямолинейность этой точки зрения изначально вызвали скепсис, нашедший убедительное подкрепление в итогах парламентских выборов декабря 2003 года: если либерализм одержал победу в массовом сознании, то его политические результаты вряд ли оказались бы столь откровенно мизерабельными.

На противоположном полюсе находится точка зрения известного социального философа Валентины Федотовой и не менее известного культуролога Александра Ахиезера, полагающих, что в современной России происходит стремительная архаизация социальной жизни и сознания, хотя по-разному объясняющих причины этого процесса . Оценка русского сознания как архаизирующегося гораздо больше соответствует описанной тенденции социоантропологического регресса, чем умозаключение о либеральном триумфе.

Но если архаизация – опускание вглубь, возвращение в прошлое, то надо понять, на какой уровень сознание опускается и к какому прошлому возвращается. Другими словами, нужны качественные характеристики, а не указание лишь вектора движения.

В этом смысле уровень, на который мы опустились, можно смело назвать варварством. В данном случае варварство значит гораздо больше, чем заметные невооруженным глазом примитивизация культуры и огрубление жизни, криминализация социальных отношений, интеллектуальная деградация и вторичность в гуманитарной сфере. Они служат лишь внешними выражениями и симптомами более глубоких изменений – формирования радикально новой ценностной конфигурации, новых моделей поведения, нового качества социальных связей, которые суть ценности иерархии, крови, силы, экспансии, а также предпочтение примитивных и простых социальных связей и идентичностей сложным и большим. Короче, варварство – это архетипический инстинкт доминирования, племенная лояльность по крови, стремление к завоеванию.

Разумеется, варварский (или неоварварский) ценностный и социокультурный комплекс – не единственный в современной России. Бок о бок с ним существует комплекс, основанный на не менее архетипическом инстинкте сотрудничества. Подобно тому, как в одном пространстве сосуществуют примитивная массовая и высокая культура. Но как сфера влияния высокой культуры сокращается под неудержимым натиском поп-культа, так и варварский комплекс находится в фазе экспансии, занимая умы и сердца людей, диктуя правила поведения и жизни.

В историософских трудах XVIII века зрелая цивилизация европейских народов противопоставлялась варварству как юности человечества. Современная Россия стала живым воплощением этой метафоры: носителем варварского комплекса выступает прежде всего молодежь, что придает ему мощную жизнеутверждающую динамику.

Качественное исследование современных базовых ценностей русских выявило, что ведущими мотивами современной молодежи выступают индивидуализм, ценности успеха, благосостояния и иерархии. Последняя, понимаемая как легитимность неравного распределения власти, ролей и ресурсов, суть установка на неравенство, и в этом смысле она носит субстанционально антидемократический характер, будучи антагонистом субстанционально демократической ценности равноправия – подхода к индивидам как к равным перед законом, моралью и разделяющим основные человеческие ценности.

Но без равноправия индивидуализм и прагматизм не могут создать ни демократию, ни либерализм. В этом смысле 15 лет назад наше общество было значительно более демократическим, чем сейчас, хотя, конечно, и гораздо меньше адаптированным к рынку.

На протяжении 1990-х значимость ценности иерархии выросла, а ценность равноправия снизилась в целом для российского общества. Но поистине фундаментальный характер этот сдвиг носил в элите и среди молодежи. В семьях отечественной элиты ценность иерархии приобрела системообразующий характер, задавая структуру ценностей и тип поведения, а для школьников стала базовой социальной матрицей вне зависимости от материального положения и статуса родителей. Другими словами, не важно, идет ли речь о детях, чьи родители богаты или бедны, социально успешны или аутсайдеры. В любом случае ценности иерархии, индивидуализма и силы стоят для них на первом месте при одновременном отвержении ценностей равноправия, коллективизма и духа сотрудничества.

В целом семантическое пространство и ценностно-мотивационную структуру отечественных молодежи и элиты определяет эгоцентризм, в то время как культура воспринимается ими как нормативная и репрессивная сила. Несколько упрощая, можно сказать, что эгоцентризм для этих групп внутренне близок, а культура – внешнее и чуждое понятие.

Разумеется, из этого не следует, что наше общество в перспективе превратится в стаю одиноких волков. Инстинкт сотрудничества не менее архетипичен, чем инстинкт доминирования, но в условиях варваризации социума он приобретает специфическое – тоже варварское – содержание. Как волки сбиваются в стаю, так современная молодежь объединяется в группировки скорее по биологическому, чем социальному признаку. Этот признак – общность крови.

Мало того, что радикальные националистические идеи пользуются наибольшей популярностью именно в молодежной среде, причем национализм ей ближе любых других идеологем вне зависимости от социального положения и политических взглядов . Национальное понимается молодежью не как культурно-исторический принцип, а как прежде всего общая кровь. Иначе говоря, кровь берет верх над почвой, что есть весьма неординарное и исторически не свойственное русским восприятие национальности. Эта доминантная тенденция побуждает скептически воспринимать популярные утверждения о современной молодежи как демократическом поколении: молодежь не только менее демократична, чем советские поколения, она еще и субстанционально антидемократична, а в более широком смысле – вообще отвергает наследие Просвещения.

Хотя объединение по кровному признаку не столь свойственно отечественной элите (но и совершенно отрицать этнические моменты в ее группировании также нельзя), элитная консолидация по кланам носит примитивный, рыхлый и неустойчивый характер. В России не существует образцов и моделей объединения элиты в стратегически значимых общественных целях и с мотивацией, выходящей за пределы чистой прагматики и текущего момента. Весьма показательно, что в отличие от западного капитализма отечественные магнаты не в состоянии соединиться даже для защиты корпоративных интересов, предпочитая умирать в одиночку.

Таким образом, варваризации ценностной структуры отечественного общества соответствует варваризация социальных связей и идентичностей, которые архаизируются, упрощаются и опускаются на локальный уровень. Как отмечает тонкий наблюдатель российской действительности, социолог Леонтий Бызов, в современной России «умирают сложные и большие» идеи, выходящие за рамки непосредственного жизненного опыта и узкой прагматики. Однако группы людей, объединившиеся по биологическому, материально-финансовому признакам или в целях выживания и самозащиты никогда не смогут создать никакого гражданского общества, политической нации, вообще какой-нибудь сложноорганизованной и целостной общности. Поскольку для подобного масштабного социального творчества необходим интеллектуальный, идейный и ценностный горизонт, лежащий за пределами прагматизма и потребностей выживания – в сфере идеального.

Попытавшись экстраполировать в будущее доминантные для современной России социокультурные тенденции и ценностные сдвиги, мы окажемся в социал-дарвинистской антиутопии: иерархическое общество с неравным распределением социальных ролей, ресурсов и знания, где основные социальные связи и идентичности носят локальный (групповой, племенной и клановый) характер; общество, где стремление верхних слоев ограничить вертикальную мобильность в целях преимущественного распоряжения ключевыми ресурсами сталкивается с набегами с «нижних этажей» социальной иерархии и в то же время на каждом из социальных «этажей» идет постоянная война локальных группировок.

Очень важно понять, что происходящее сейчас (и могущее в перспективе произойти) в России – не постреволюционный синдром, не временное «проседание» культуры и цивилизации в ситуации перехода к качественно более высокому состоянию общества, то есть ситуативное отступление в рамках общего прогресса. То, что случилось, и есть новое социокультурное качество, новый ценностный порядок. Это – «прекрасный новый мир», который пришел всерьез, и только от нас зависит, пришел ли он надолго.

К сожалению, в каком-то смысле он исторически неизбежен. Если нам не удалось сберечь и сохранить великую страну под названием СССР, если мы пребываем на ее пепелище и на обочине мировой истории, это значит, что наши ценностные устои, старые социальные институты и культурные формы оказались нежизнеспособными и неэффективными, что они не смогли ответить на вызовы, брошенные Историей. Поэтому на смену сложной и цветущей культуре закономерно пришли простые и примитивные развлечения, развитые социальные институты эпохи модерна заменяются отношениями господства/подчинения, происходит возвращение к категориям власти и крови, взятым в их предельных, обнаженных смыслах. Слой за слоем снимается огромный пласт культуры и социальности, накопившийся со времен Просвещения. Пришедшие варвары примитивны, но и лучше приспособлены для жизни на развалинах великого Третьего Рима, они более жизнестойкие.

Вместе с тем происходящее в России отчасти носит авангардный, опережающий мировые процессы характер. Идеи «предательства демократии» и «восстания элит» становятся пугающим лейтмотивом новейших западных социологических теорий. Только ленивый не говорит сейчас о закате демократии, конце либерализма, сносе наследия Просвещения, низвержении ценности прав человека и прочих прежде ласкавших слух понятий. Возможно, на исходе XX века Россия вновь опередила мировое время, как опережала его в начале века?

Но даже если так, это не то забегание вперед, которое способно служить козырем в глобальной конкурентной схватке. Формирование неоварварского общества происходит в контексте фундаментального социоантропологического регресса, угрожающе снижающего шансы страны на постиндустриальный прорыв и вообще независимое существование. Если варварский этос эффективен в плане внутренней конкуренции, хорош для жизни в агрессивной среде, то происходящее в результате его внедрения ослабление внутреннего единства страны подрывает ее позиции во внешнем мире, где она воспринимается со страхом, презрением и опасением, толкающим к превентивным действиям. Губительно ожидать, когда спонтанный исторический процесс вновь выведет нас на траекторию развития после нескольких десятков лет хаоса и повторной сборки социума. В современном мире ни у кого нет запаса в несколько столетий, потраченных варварскими обществами Западной Европы на частичную адаптацию римского наследия и восстановление разрушенной вследствие падения империи экономической базы. Смена (именно смена, а не корректировка!) социокультурного вектора выглядит архиважной задачей современной России.

Речь идет о том, чтобы, во-первых, остановить социоантропологический регресс, во-вторых, облагородить варварские инстинкты прививкой цивилизации и сотрудничества. В первом случае вряд ли надо придумывать что-нибудь новое, советский (и не только) опыт запуска механизмов прогресса давно и хорошо известен: качественное и доступное образование, медицина и культура, с одной стороны, недопущение и пресечение регрессивных тенденций, с другой. Контуры грандиозных социальных зданий и механизмов, построенных Советами, еще сохраняются, поэтому вопрос в том, чтобы задать им адекватное целеполагание, обеспечить их качественное администрирование и достаточное финансирование. Главным (что не значит единственным) агентом прогресса в этой сфере в России – огромной, с суровым климатом и довольно бедной стране – может быть только государство. И в этом деле оно имеет прекрасную возможность получить массовое одобрение и народную легитимацию.

Фундаментальное препятствие для любых перемен в России составляют не так называемые объективные, внешние факторы (нехватка денег, квалифицированных управленцев и др.), а социокультурный и психологический профиль отечественной элиты, то есть групп людей, номинально призванных принимать стратегические решения и задавать общенациональные цели. Дело даже не в том, что они зачастую плохо образованны, некомпетентны и неэффективны как руководители. Проблема в антропологическом отчуждении и культурном барьере между элитой и обществом, отношения которых типологически выглядят отношениями колонизаторов и колонизуемых, двух различных человеческих рас и даже биологических видов, а не отношениями соотечественников, сограждан или хотя бы человеческих существ. Это различие уже столь капитально, столь глубоко, экзистенциально укоренено, что его преодоление вряд ли возможно без тотальной ротации правящего сословия и ключевых элитных групп. Ведь вряд ли можно ожидать, чтобы российские «цивилизованные» участники глобальной элиты добровольно снизошли до отечественных «дикарей», потратив ресурсы страны на них, а не на элитное потребление.

Что же касается варварского инстинкта доминирования и агрессивной экспансии, формирующего этику и задающего стиль жизни современной России, то здесь ситуация более сложная. Этот инстинкт был и остается абсолютно необходимым в целях повышения внешней конкурентоспособности страны и ее внутренней динамизации. Однако происходящая сейчас его гипертрофия не менее опасна для общества, чем насильственное навязывание модели сотрудничества и коллективизма в советские времена. Поэтому ценности индивидуализма и иерархии надо не вытеснять, а дополнять ценностями равноправия и гармонии, что можно сделать в процессе социализации подрастающих поколений. Естественно, подразумевая, что такое содержание социализации будет государственной политикой и предметом общественной заботы.

В то же время должен целенаправленно формироваться (восстанавливаться) моральный и этический стандарт, задающий пределы допустимого в обществе, особенно в сферах, не регулируемых (или не вполне регулируемых) законом. Государственной политикой должно стать и формирование патриотизма, чувства гражданственности – в общем, всех «больших и сложных» идентичностей, обеспечивающих единство нации и страны.

Накопившаяся агрессивность может быть канализирована в русло общенационального (а не только личного или группового) жизнеутверждения и направлена вовне страны – в экономическую, политическую и культурную экспансию. Образ России как успешной страны и русских как успешного народа (что с точки зрения истории абсолютно верно!) способен служить одним из фокусов социализации и общенациональной культурной политики.

Еще раз повторю: камень преткновения не в том, что надо делать, и даже не в том, как делать, чтобы выбраться из катастрофы. Хотя история не содержит образцов готовых ответов, она внушает оптимизм и уверенность в возможности изменений, причем в сжатые сроки. Главный вопрос современной России в том, кто способен изменить настоящее, какой ценой и ради чего.

Примечание

1. По данным Всемирной организации здравоохранения, на рубеже веков прошедшего и нынешнего по числу убийств на 100 тыс. населения Россия опережала Францию в 43 раза, Германию — в 31 раз, Великобританию — в 27 раз, США — в три раза! И это без умерших от полученных ран и без учета пропавших без вести, подавляющее большинство которых также являются жертвами убийств.

2. Капустин Б. Современность как предмет политической теории. М., 1998. С.176.

3. Кутковец Т., Клямкин И. Нормальные люди в ненормальной стране // Московские новости. 2002. ? 25 (2 — 8 июля). С.1, 9.

4. См.: Федотова В. Анархия и порядок. М., 2000. Также см. рецензию А.Ахиезера на эту книгу в: Pro et Contra. 2000. Весна. Т.5.? 2.

5. Лебедева Н. Базовые ценности русских на рубеже XXI века // Психологический журнал. 2000. ? 3.

6. По данным ВЦИОМ, наибольшую национальную нетерпимость среди сторонников партий демонстрируют симпатизанты СПС — номинально самой либеральной политической силы страны.

Оригинал этого материала опубликован в журнале «Политический класс».

По теме
16.02.2021
Однако не менее важно задать для отрасли правильные цели.
11.02.2021
Я вполне разделяю опасения тех, кто сомневается в целесообразности соглашения с «Мегафоном».
01.02.2021
Молодежи не хватает картины будущего, в котором она хотела бы жить.
29.01.2021
Не уйдет ли все финансирование консорциума «Вернадский – Нижегородская область» на содержание аппарата?