16+
Аналитика
19.02.2021
Претензии прокуратуры по вопросу контроля исполнения компанией своих обязательств вполне обоснованы.
03.03.2021
Компания будет получать деньги, а работу по уборке взвалит на плечи города.
19.02.2021
В результате внедрения системы ЕГЭ общая грамотность неуклонно падает.
16.02.2021
Однако не менее важно задать для отрасли правильные цели.
11.02.2021
Я вполне разделяю опасения тех, кто сомневается в целесообразности соглашения с «Мегафоном».
01.02.2021
Молодежи не хватает картины будущего, в котором она хотела бы жить.
29.01.2021
Не уйдет ли все финансирование консорциума «Вернадский – Нижегородская область» на содержание аппарата?
28.01.2021
Эффективность инвестиционного соглашения Нижнего Новгорода с «Мегафоном» крайне низка.
27.01.2021
Задача протестных акций состоит вовсе не в решении конкретных проблем.
26.01.2021
Не стоит оценивать значение протестных выступлений только по количеству участников.
26.01.2021
Протестные настроения растут по всему миру, экономический кризис начинался еще до пандемии, она его лишь усилила.
7 Октября 2015 года
194 просмотра

Россия в сирийском конфликте: новое качество геополитической ситуации

28 сентября президент России
Владимир Путин выступил на Генеральной ассамблее ООН в Нью-Йорке. Ключевой
темой его речи была ситуация в Сирии. Вслед за этим состоялись почти
двухчасовые переговоры с президентом США Бараком Обамой: накануне Белый дом
изменил свою позицию и предпочел согласиться на встречу, несмотря на прежний
отказ. Сразу после возвращения Путина в Россию, Совет Федерации дал разрешение
на использование вооруженных сил РФ за рубежом. ВВС России начали авиобстрелы
позиций террористов на территории Сирии. Открытое вовлечение России в войну в
Сирии качественно меняет и геополитическую ситуацию, и геополитические риски.

Визит Владимира Путина в США
ждали с особенным нетерпением: в последние месяцы ходили активные слухи о
намерении Кремля разменять Украину на Сирию. Однако эта схема выглядит явным
упрощением. Во-первых, как таковой размен Украины в принципе на сегодня
невозможен. Даже если предположить заметное смещение акцентов в диалоге России
и Запада в пользу сирийской проблематики, снятия требований Запада по минским
соглашениям ожидать не стоит. И это как раз хорошо показала встреча
«нормандской четверки» в Париже.

В то же время, как сообщил
Bloomberg со ссылкой на свои источники, решение о вовлечении России в Сирию
было принято все-таки в связи с украинским конфликтом – как возможность
«выбраться из изоляции». Агентство сообщало, что инициатива была предложена
Путину Сергеем Шойгу, Сергеем Ивановым и Николаем Патрушевым. Скорее всего,
именно эти фигуры активно участвовали в обсуждении сирийской кампании (и
Патрушев в данном случае присутствовал как секретарь СБ, на площадке которого
Путин в последние полтора года чаще всего обсуждает геополитические вопросы).
Но вероятно сводить именно к ним принятие решения было бы неверно. В то же время
важно в данной ситуации стремление Кремля найти возможности для продуктивной
кооперации с Западом там, где у последнего накопились системные проблемы. И
Сирия стала именно такой, зашедшей в тупик проблемой.

Говоря об Украине, имеет смысл
добавить, что сирийская повестка будет не замещающей, а дополняющей. Более
того, в случае нарастания напряженности по сирийскому кризису и усиления
разногласий между Россией и Западом, давление на Россию по Украине может стать
даже более выраженным. И, наоборот, в случае, если России удастся
скооперироваться с Западом в борьбе против ИГИЛ, недоверие к политике Путина в
Штатах начнет ослабевать, что облегчит диалог и по Украине (особенно если
«нормандский формат» позволит хоть немного сдвинуться в сторону урегулирования).

Ключевой идеей выступления
Владимира Путина было предложение создать антитеррористическую коалицию по
аналогии с коалицией антигитлеровской. Подобные аналогии практически сразу были
восприняты как явное преувеличение. Но, тем не менее, в США очевидно с вниманием
отнеслись к инициативе России, а Белый дом скорректировал свою позицию по
Сирии, что, впрочем, было скорее навязанным, а не желаемым решением.

Особую роль сыграла тут
значительная фактическая вовлеченность России в сирийскую войну уже постфактум:
на момент выступления Путина в Нью-Йорке Россия уже активно укрепляла свои
военные базы на территории страны и направляла туда российских военнослужащих.
Россия значительно поднимала ставки к моменту визита Путина в Нью-Йорк,
фактически заставив Белый дом признать Россию в качестве важного фактора
урегулирования сирийской проблемы. Дмитрий Тренин, директор Московского центра
Карнеги, писал, что практически все советники Обамы и специалисты
Государственного департамента по России высказывались против проведения встречи
с Путиным. Однако реальность принуждала к переговорам: помимо наращивания
военного присутствия в Сирии, Москва начала активные дипломатические шаги,
наращивая контакты с Ираном и Саудовской Аравией, Египтом и Турцией, Израилем и
Палестиной, Иорданией и Арабскими Эмиратами, национальной коалицией «сирийских
революционных сил». Глава сирийского национального совета, крупнейшей внешней
оппозиционной структуры Сирии, Халед аль-Ходжа, после августовского визита в
Москву также говорил о том, что Россия «якобы более не намерена в сирийском
гражданском конфликте безусловно быть на стороне Асада» (правда, именно он
теперь от лица сирийской оппозиции обвиняет Москву в обстреле территорий,
подконтрольных сирийской оппозиции, и гибели мирных жителей). Наконец, Россия
совместно с Ираном, Ираком и Сирией создала в Багдаде центр коммуникации и
координации четырех стран в борьбе с Исламским государством. Как считает
Тренин, игнорировать эти факты Белый дом не мог.

Иными словами, России удалось
навязать Западу свою военную помощь в борьбе с террористами в Сирии. И это
добровольно-принудительная помощь делает ситуацию гораздо более сложной и
противоречивой. Одной их ключевых характеристик сирийского кризиса является
многослойность интересов сторон, многоплановость и противоречивость целей,
стоящих перед каждой страной-участником. США и Запад в целом де-факто воюют на
два фронта: поддерживая сирийскую оппозицию против режима Башара Асада, а также
проводя авиационную операцию против ИГИЛ, превращающегося из негативного побочного
эффекта сирийского конфликта в самостоятельную, непредсказуемую и долгосрочную
угрозу глобальной безопасности.

Ни внутри США, ни среди стран
Запада нет четкого понимания, в какой степени взаимодействовать с Россией,
оправдана ли поддержка правительственных войск Асада, допустимо ли
непосредственное участие сирийского лидера в формировании будущей власти. Так,
например, американские «ястребы» продолжают занимать пока более жесткую позицию
по судьбе Асада, но уже «несут потери». Авторитетное интернет-издание Politico
со ссылкой на источник в Пентагоне сообщило, что заместитель помощника министра
обороны США по России, Украине и Евразии Эвелин Фаркас может уйти в отставку в
конце октября на фоне продолжающихся споров в Вашингтоне о том, как реагировать
на российские внешнеполитические вызовы. Фаркас занимала гораздо более жесткую
позицию по отношению к тому, как США должны реагировать на шаги Москвы в
отношении Сирии.

Пока США скорректировали свою
позицию по Асаду: Джон Керри признал опасным быстрый уход сирийского лидера,
хотя еще раньше Запад однозначно требовал его немедленной отставки, видя в нем
непосредственную причину всплеска террористической активности на Ближнем
Востоке. Однако при этом присутствует четкое понимание, что в рамках новой
властной конфигурации в Сирии Асада быть не должно.

Отдельным риском становятся и
разногласия между союзниками по судьбе Башара Асада. Франция придерживается
прежней жесткий позиции – немедленный уход сирийского президента. А прокуратура
Парижа сообщила, что Франция ведет расследование в отношении президента Асада
по подозрению в совершенных им преступлениях против человечности. «Коммерсант»
предположил, что речь идет о разделении ролей на «доброго» и «злого»
следователя. Однако ситуация, видимо, сложнее. По данным источников, Париж был
оскорблён приватными договорённостями России и США и де-факто оказался
отстраненным от обсуждения сирийской проблемы. Этим может объясняться и более
жесткая риторика французских официальных лиц, практически сразу обвинивших
Москву в бомбардировках территории, подконтрольной сирийской оппозиции, а не
ИГИЛ. Франция остается близка к позиции американских военных, считающих, что
Россия использует войну для укрепления режима Асада и расправления с его
политическими противниками, а не для противостояния ИГИЛ.

Отдельный риск – противоречие
военных и дипломатических задач. Важно понимать опасения западных военных,
которые видят в присутствии российских средств ПВО на территории Сирии
стратегию преграждения доступа к важным объектам (anti-access / area denial,
или A2/AD). Об этом прямо заявил 29 сентября главнокомандующий войсками НАТО в
Европе американский генерал Филипп Бридлав. Военные считают, что усиление
России в Сирии автоматически ведет к ослаблению военных возможностей Запада.
Интересы военных как фактор влияния будет неизбежно учитываться дипломатами.

Мотивы России не менее сложны. С
одной стороны, есть украинский фон, о котором говорилось выше. Однако этот
мотив не может быть превалирующим и самодостаточным. Уход Украины на второй
план не является убедительным основанием для столь рискованной и масштабной
военной кампании на Ближнем Востоке с тем набором среднесрочных и долгосрочных
рисков, которые берет на себя Россия. Неясной остается позиция России в
отношении режима Башара Асада. Российская авиация действительно наносит удары
по территориям, находящимся за пределами контроля ИГИЛ: речь идет о пригородах
Хомса и Хамы, контроль над которыми остается за сирийской оппозицией (и
умеренной, и радикальной) и является стратегически важным для Башара Асада.
Логика Кремля в данном случае может быть связана не с тем, чтобы громить
умеренную оппозицию, а с тем, чтобы не допустить критического ослабления
правительственных сил, чью роль в сопротивлении распространению ИГИЛ Москва
признает значимой.

Отношение к Асаду у Кремля тоже
вряд ли является однозначным. Сирийский лидер, на сегодня контролирующий лишь
25-30% территории страны (правда, на этой территории живет подавляющее
большинство населения), становится не столько целью Москвы, сколько средством
решения других задач. Для Кремля Асад и правительственные войска – это ресурс
для борьбы с исламскими радикалами. Однако для Запада – это также и источник
подавления умеренной оппозиции, на которую Запад делал ставку. Страх Запада
понятен: война против ИГИЛ неизбежно будет укреплять позиции Асада, который, в
свою очередь, также неизбежно первым делом захочет расправиться со своими
политическими конкурентами, среди которых не только исламские радикалисты, но и
конструктивные силы. Москва объясняет свои действия тем фактом, что на
территориях, подконтрольных сирийской оппозиции, располагаются и подразделения
суннитских радикалов. Мишенью России оказываются не только ИГИЛ, но и связанное
с «Аль-Каидой» экстремистское движение «Джебхат ан-Нусра», организация
«Хорасан», «Ахрар аш-Шам». Последняя придерживается радикальной джихадистской
идеологии, получает финансирование из Кувейта, Катара и Турции.

Стратегическая задача России пока
кажется абстрактной: Путин стремится значительно повысить роль Москвы во влиянии
на дальнейшее развитие ситуации в Сирии, что позволит в дальнейшем обсуждать с
более выгодных позиций и судьбу Асада. Военное участие России в Сирии расширяет
возможности Кремля влиять на конфигурацию будущей сирийской власти.

Однако для этого нужна не просто
вовлеченность, а успехи в войне с ИГИЛ. А это уже гораздо сложнее. Во-первых,
одной из системных проблем сирийского кризиса является крайне высокая степень
переплетения умеренной, радикальной оппозиции и откровенных террористов.
Провести четкую грань между теми, с кем можно сотрудничать, и теми, кого нужно
уничтожить – сложно для России, и для Запада, и единого видения тут нет. Точно
также как Россия сейчас использует Асада, Запад в свое время делал ставку на
оппозиционеров, перешедшим сегодня в ранг террористов.

Во-вторых, Россия не ведет пока
наземной операции. Однако эксперты сходятся во мнении, что если она и будет
вестись, то опосредованно – через помощь иракским и сирийским войскам. А это
делает военное участие Москвы крайне сложным, а значит опасным, особенно с
учетом того, что пока речи о едином координационном центре Запада и России не
идет. Пока ставится вопрос об обмене разведанными. Но это не убережёт и не
застрахует от гипотетических взаимных жертв в случае ошибочных попаданий в
союзника или не тех террористов. Конфликты и разногласия по тактике военных
операций между «союзниками» будут неизбежны, а значит взаимное недоверие будет
нарастать вместе с провокациями, разобраться в которых будет не всегда
возможно.

В-третьих, Россия может нести жертвы,
которые придется объяснять населению. Тут появляется внутрироссийский фактор.
Кремлю будет непросто объяснить населению, зачем Россия начала войну в Сирии.
Точно также непросто будет «замять» проблему судьбы Донбасса.

Еще один внутрироссийский риск,
гораздо более взрывоопасный – исламский. Россия вступила в сирийскую войну на
стороне шиитского меньшинства (Башар Асад принадлежит к близким к шиитам
алавитам) против суннитов. Заметим, что российские мусульмане по большей части
являются именно суннитами, что резко повышает риски проникновения радикального
терроризма на территорию России и переноса войны внутрь страны. США в этом
смысле ведут себя гораздо более осторожно, понимая важность учета фактора
суннитского характера Саудовской Аравии и Египта.

В-четвертых, Россия обрекает себя
на противостояние с некоторыми суннитскими странами Ближнего Востока, прежде
всего, Саудовской Аравией и Турцией. Спустя сутки после начала обстрелов в
Сирии, группировка «Джейш аль-Ислам» («Армия ислама»), финансируемая Саудовской
Аравией, объявила войну России за ее поддержку президента Башара Асада.
Саудовский представитель в ООН Абдалла аль-Муаллими потребовал прекратить
военную поддержку Россией Асада. Неизбежно ухудшение отношений с Турцией,
выступающей одновременно и против курдов (главная и наиболее организованная
сила, противостоящая ИГИЛ на севере Сирии), и против ИГИЛ, и против режима
Асада.

Участие России в сирийской войне
выглядит тактическим, а не стратегическим решением: и в этом его сила и
слабость. С одной стороны, Путину удалось застать Запад врасплох и навязать
свое союзничество. Однако с другой стороны, конечные стратегические задачи
российского участия остаются неопределёнными: победа над ИГИЛ собственными
силами практически исключается — такой цели и не ставится (неслучайно Путин
заявил, что Россия не будет с головой опускаться в сирийский конфликт). Исход
противостояния с ИГИЛом предсказать практически невозможно, что делает ситуацию
неопределенной и крайне подвижной. Однако вряд ли в данном случае есть смыл для
России посылать сухопутные войска, и обещания Путина ограничиться авиаударами
пока кажутся убедительными. Тем не менее, жертвы будут неизбежны, а запас
прочности социальной поддержки «победоносных войн» России может оказаться не
таким большим (гораздо меньшим, чем запас прочности проекта «Новороссия»).
Объяснять «цену» участия России в войне со временем Кремлю будет все сложнее,
особенно если это вписывается в намерения Кремля восстановить отношения с США.

Оригинал этого материала опубликован на сайте ПОЛИТКОМ.

По теме
25.01.2021
На что будет сделан акцент при объединении «Справедливой России» и «За правду»?
21.01.2021
Платными парковками должен заниматься МУП, чтобы все деньги поступали в бюджет Нижнего Новгорода.
20.01.2021
Оправдано ли для города экономически концессионное соглашение мэрии Нижнего Новгорода с «МегаФоном»?
20.01.2021
Гриневич неспособна заменить Бочкарева – его потеря оказалась для регионального отделения «Справедливой России» невосполнимой.