16+
Аналитика
30.11.2021
Пять миллиардов рублей помогут решить проблемы Дзержинска с водоснабжением.
03.03.2021
Компания будет получать деньги, а работу по уборке взвалит на плечи города.
26.11.2021
Буду рад, если производство ноутбуков в Арзамасе окажется успешным. Но опыт говорит, что шансов почти нет.
25.11.2021
Где смельчаки, которые прекратят безумную практику проверки QR-кодов?
22.11.2021
Пока разрушения устраняют за счет бюджета Нижнего Новгорода, ситуация не изменится.  
19.11.2021
Стратегия развития российского высшего образования еще не определена.
19.11.2021
Чтобы пенсии были действительно достойными, нужны радикальные шаги. А для них требуется политическая воля.
16.11.2021
У городских властей есть выбор: надежно сохранить Почаинский овраг на десятилетия вперед или же потерять.
11.11.2021
Новый законопроект закрепляет сокращение характеристик, свойственных федеративному государственному устройству.
10.11.2021
Если при не очень высоком уровне лояльности к власти еще и ввести обязательную вакцинацию…
03.11.2021
Губернатору не позавидуешь – ему нужно заботиться и о здоровье населения, и о выживании бизнеса.
29.10.2021
Открытое письмо – лишь один из механизмов спасения конкретной отрасли в регионе.
25 Декабря 2013 года
243 просмотра

Русский национализм 150 лет назад

В уходящем году есть одна юбилейная дата, о которой в России, с
моей точки зрения, недостаточно писали и говорили. Я имею в виду 150-летие
«Январского восстания», т.е. польского мятежа против Российской империи,
начавшегося 22 января 1863
г. и окончательно подавленного осенью 1864-го. Прошло
несколько научных конференций (в одной из них, организованной Российским
институтом стратегических исследований, довелось поучаствовать и автору этих
строк), но этим, кажется, и ограничилось внимание к данному событию со стороны
российского научного и журналистского сообщества.

Разумеется, «Январское восстание» — тема, несоизмеримо более
важная для поляков, чем для русских. Но и последним она должна быть интересна,
ибо этот «благодетельный мятеж» (И.С. Аксаков) стал одним из ключевых моментов
в истории русского национализма 19 столетия.

Вообще, польское влияние – прямое и косвенное — на генезис
русского национализма обширно и разнообразно, «польский след» легко различим на
первых же страницах его истории (достаточно упомянуть резкую радикализацию
декабризма после появления слухов о том, что Александр I в пользу Польши
«намеревается отторгнуть некоторые земли от России» и даже «ненавидя и презирая
Россию, намерен перенести столицу свою в Варшаву»). И всё же «Январское
восстание» занимает здесь особое, уникальное место.

Впервые, после эпохи наполеоновских войн, русское общество столь
сильно и явно воздействовало на правительственную политику, оказавшись в своём
патриотизме гораздо радикальнее власти, которая долгое время находилась в
растерянности из-за дипломатического давления в пользу Польши «великих держав»
и готова была идти на самые серьёзные уступки мятежникам. И именно мощный
общественный подъём, именно недвусмысленная готовность общества принять ради
целостности империи даже войну с коалицией европейских государств заставили
правительство отвергнуть шантаж последних и решиться на крутые меры для
подавления восстания. Усмиритель мятежа в Северо-Западном крае М.Н. Муравьёв,
заслуживший в некоторых кругах за свою последовательную жёсткость в этом деле
кличку «Вешатель», был выдвинут и поддержан обществом, а не властью. В одном из
стихотворений Ф.И. Тютчева того времени Муравьёв характеризуется как тот, «кто
отстоял и спас России целость, / Всем жертвуя призванью своему».

Понятно, что столь бурная общественная реакция была связана прежде
всего с опасением потери не столько «этнографической Польши» (ещё накануне
мятежа лидеры тогдашнего русского национализма – И.С. Аксаков, М.Н. Катков,
М.П. Погодин и др. были настроены на предоставление ей автономии, ибо
реалистично видели невозможность её «обрусения»), а Западного края – территорий
современной Юго-Западной Украины, Беларуси и Литвы, первые две из которых
мыслились как исконно русские. Ибо поляки, как известно, боролись не просто за
свободную Польшу, а за свободную Польшу «в границах 1772 года».

Любопытно, однако, что и предыдущее, «Ноябрьское восстание»
1830-31 гг. разворачивалось ровно под теми же самыми лозунгами (причём военные
силы мятежников были куда значительнее – у поляков тогда имелась настоящая
регулярная армия, в 63-м же — лишь разрозненные партизанские отряды), а градус
патриотических настроений тогдашнего русского общества был существенно ниже. В
чём здесь дело?

А дело в том, что русское общество 60-х гг. ощущало себя совсем
иначе, чем русское общество 30-х. Государственные проблемы в эпоху Великих
реформ были осознаны обществом как свои,
а при жёстком диктате Николая I они казались чужими.
Характерно, что политическая «великодержавная» лирика Пушкина начала 30-х (в
том числе и знаменитое «Клеветникам России») воспринималась весьма неоднозначно
даже его ближайшим окружением (П.А. Вяземский, например, резко осуждал её,
презрительно называя «шинельной»). В важнейшем источнике по истории
общественных умонастроений 19 в. — дневнике литератора и цензора А.В. Никитенко
— в записях 1830-31 гг. вообще нет упоминания о польском мятеже, зато обличаются
«унылый дух притеснения», свирепства цензуры, отсутствие законности и т.д.; меж
тем как в 1863-64 гг. польская тема едва ли не основная, и преобладающая
тональность её подачи, говоря словами П.Б. Струве, «патриотическая тревога»: «здесь
дело идёт о том, чтобы быть или не быть
».

«…Мерещится всем раздробление и попирание государства. Или я
жестоко ошибаюсь – или это настоящая историческая минута в нашей жизни», —
писал П.В. Анненков И.С. Тургеневу. «…Польское восстание обдало наше общество
как ушатом холодной воды, — раздался крик: «Наших бьют! Православные церкви
позорят!» И люди, бывшие за минуту космополитами, материалистами,
революционерами, людьми будущей геологической эпохи, заревели в один голос:
«Неправда, бей их! Мы русские, мы православные, мы верноподданные!», —
вспоминал позднее Р.А. Фадеев.

Общество, наконец-то увидевшее в себе «хозяина земли Русской»,
стало трепетать за целостность империи и опознало в польских инсургентах не
«жертв самовластия», а экзистенциальных врагов. Либеральный западник В.П.
Боткин писал либеральному западнику И.С. Тургеневу: «Лучше неравный бой, чем
добровольное и постыдное отречение от коренных интересов своего отечества… Нам
нечего говорить об этом с Европою, там нас не поймут, чужой национальности
никто, в сущности, не понимает. Для государственной крепости и значения России
она должна владеть Польшей, — это факт, и об этом не стоит говорить… Какова бы
ни была Россия, — мы прежде всего русские и должны стоять за интересы своей
родины, как поляки стоят за свои. Прежде всякой гуманности и отвлеченных
требований справедливости – идет желание существовать, не стыдясь своего
существования».

Будущий проповедник «непротивления злу насилием» и будущий автор
обличающего притеснения поляков в России рассказа «За что?» отставной артиллерийский
штабс-капитан Лев Толстой спрашивал в письме у «певца весны и любви» отставного
кавалерийского штаб-ротмистра Афанасия Фета: «Что вы думаете о польских делах?
Ведь дело-то плохо, не придётся ли нам с вами… снимать опять меч с заржавевшего
гвоздя?»; адресат ему отвечал: «…самый мерзкий червяк, гложущий меня червяк, есть поляк. Готов хоть
сию минуту тащить с гвоздя саблю и рубить ляха до поту лица». Оба классика
отечественной словесности всерьёз подумывали вернуться в армию.

У многих возникло ощущение подлинного нравственного обновления
нации: «Великая перемена совершилась в русском обществе – даже физиономии
изменились, — и особенно изменились физиономии солдат – представь – человечески
интеллигентными сделались» (Боткин — Тургеневу).

В 1863
г. русский национализм, впервые со времён декабристов,
выступил как влиятельная общественная и даже политическая сила. Ибо во главе
патриотического подъёма оказались именно тогдашние лидеры русского национализма
– Михаил Катков и (в меньшей степени) Иван Аксаков. Особая роль Каткова в ту
эпоху впоследствии подчёркивалась даже в авторитетных университетских курсах
русской истории (например, у С.Ф. Платонова). Не мудрено, что оба героя дня
вспоминали то время как свой звёздный час. Катков: «Дела наши шли усиленном
ходом в направлении антинациональном и вели неизбежно к разложению цельного
государства… Россия была на волос от гибели… Россия была спасена пробудившимся
в ней патриотическим чувством… Впервые явилось русское общественное мнение; с
небывалой прежде силой заявило себя общее русское дело, для всех обязательное и
своё для всякого, в котором правительство и общество чувствовали себя
солидарными». Аксаков: 1863
г. – «эпизод русской истории, в котором именно русскому
обществу пришлось принять самое деятельное участие, а русскому правительству
опереться преимущественно на содействие русского общества и русской печати».

Более того, «польская смута» заставила самодержавие временно
отказаться от традиционных имперско-сословных ориентиров в национальной
политике и взять на вооружение националистические практики, о чём
свидетельствует «русификаторская» деятельность М.Н. Муравьёва и К.П. Кауфмана в
Северо-Западном крае и Н.А. Милютина в Царстве Польском. Никогда подобные
методы и идеи не использовались имперской бюрократией столь масштабно. Несмотря
на то, что к концу 60-х гг. политика «русского дела» была свёрнута, она явилась
важным прецедентом, к которому можно было вернуться как к чему-то опробованному
и доказавшему свою эффективность (во всяком случае, в Северо-Западном крае).

События 1863
г. актуализировали для русского общества проблему
построения Большой русской нации, включающей в себя как великороссов, так и
малороссов и белорусов, вообще открыли для широкой публики
национально-государственное значение Западного края. Именно с этого времени в
фокус столичной публицистики попадает украинофильство и начинает обсуждаться
его опасность для России. Белоруссию же и вовсе тогда открывали, по словам И.
Аксакова, «словно Америку». Проблема противостояния «полонизму» в Западном крае
инициировала чрезвычайно важную полемику Каткова и Аксакова о главном критерии
национальной идентичности: язык
или религия
?

Наконец, польский мятеж косвенным образом «убил» одну из
своеобразных ветвей русского национализма – «левый» национализм
Герцена-Бакунина-Огарёва. Пропагандистская поддержка повстанцев и даже, в
случае с Бакуниным, непосредственное участие в их акциях радикально подрубило
авторитет этой группы: тираж герценовского «Колокола» упал с 3 тыс. экземпляров
до 500, «существование его стало едва заметным» (А.А. Корнилов).

В то же время, 1863
г. косвенно способствовал росту консервативных настроений
в русском обществе вообще и, в частности, эволюции русского национализма от
либерализма (преобладавшего в нём в начале Великих реформ) к консерватизму.
Декабрист-эмигрант Н.И. Тургенев ещё в 1847
г. прозорливо называл польскую проблему, наряду с
крепостным правом, одним из двух главных препятствий «для прогресса в России»: «Во
всех событиях, сулящих русским некий прогресс, поляки ищут только средство для
достижений своей цели, которая не может совпадать с интересами России, ибо если
русские хотят свободы и цивилизации, то полякам сначала нужна независимость,
без которой нельзя и мечтать о других благах». Либерализация России неизбежно
вызывала угрозу польского сепаратизма и потери западных окраин, с которой
общество, при всём своём возросшем влиянии, справиться, естественно, не могло.
Поэтому националистам сила самодержавия для «русского дела» стала казаться
важнее его ограничения.

Оригинал материала опубликован на ленте АПН.

По теме
27.10.2021
Чтобы удвоить число вакцинированных за две-три недели, нужно, чтобы население было к этому готово.
26.10.2021
Жесткие ограничения вряд ли продержатся до 80-процентного охвата населения вакцинацией.
22.10.2021
Нежелание нижегородцев вакцинироваться – результат проваленной информационной кампании.
19.10.2021
Хотя формально вариант переписи населения через портал Госуслуг ничем не отличается от традиционного.