16+
Аналитика
21.07.2021
Что и нашло свое отражение в оценке вице-премьером реформ в Нижегородской области.
03.03.2021
Компания будет получать деньги, а работу по уборке взвалит на плечи города.
19.07.2021
Нижегородская область неспроста включена в список пилотных регионов, которые получат инфраструктурные кредиты.
14.07.2021
Главной функцией канатной дороги, соединяющей «Заречную» и «Швейцарию», будет не транспортная.
12.07.2021
Все приуроченные к 800-летию работы надо сделать качественно. Можно даже сознательно сдвинуть сроки.
07.07.2021
Четвертое место в рейтинге Минпромторга дает Нижегородской области определенные преимущества.
06.07.2021
России предлагают добиваться успехов под предводительством одной правильной партии.
25.06.2021
Скорость вакцинации теперь будет нарастать даже без информационной поддержки на региональном уровне.
25.06.2021
Государство создало для микробизнеса возможность действовать в правовом поле, но это решает лишь часть проблемы.
23.06.2021
Если кто-то ставит выше всего личную свободу, а потом лечится за общий счет, я против этого.
18.06.2021
Возможно, старым партиям, привыкшим действовать прямолинейно, сделать это будет более сложно.
09.06.2021
Основные пункты в программе празднования 800-летия Нижнего Новгорода будут выполнены.
21 Мая 2007 года
276 просмотров

Свобода без слова

27 мая писателю Андрею Битову исполняется 70 лет. Как делаются репутации в литературе? Что можно, а чего нельзя делать русскому писателю, чтобы таковым оставаться? С этими вопросами «Огонек» накануне юбилея обратился к Андрею Битову.

Андрей Георгиевич, а что это вообще такое — моральный кодекс русского писателя?

Мораль у литератора, по-моему, должна быть простая — не делать хуже, чем можешь, не понижать планку. Но это плохо совместимо с профессиональным писательством, суть которого в том, чтобы печь произведения по известному уже образцу и этим на жизнь себе зарабатывать. В России, в отличие от Запада, очень долго литературой не зарабатывали. Скажем, пушкинский «Современник» был очень нерасчетливым проектом. Прибылей никаких, концы с концами не сходятся. Долгов столько, что… Друзья советовали ему: «Потрафи читателю, и все получится». «Вот еще, — говорит Пушкин, — буду я его баловать». Высокомерие это? Ну в каком-то смысле, да. Но «высокомерие» происходит от слов «высокая мера», а не только от того, что человек важничает и, взяв трубку в зубы, изображает большого писателя. Эту меру он сам к себе применяет. И к читателю тоже. И тогда может произойти взаимодействие, при котором читатель поднимается на новый уровень вместе с автором, вместе с текстом.

Сейчас с читателем работают по-другому. Выявляют целевую аудиторию, ее запросы… Большой оперативный простор для пиар-менеджера.

Существует огромная возможность манипуляции читателем. Ведь человек больше всего боится показаться глупым, несориентированным, отставшим. И те, кто лучше других умеет раздувать щеки, начинают диктовать свои условия всем остальным. Это и есть пиар. Надежда Яковлевна Мандельштам, с которой мне посчастливилось быть знакомым, пишет, что жульничество началось еще с супрематистов. Они чуть ли не первые предложили игрушки вместо хлеба, вместо искусства. Сейчас это стало правилом. Критериями стали успех, продаваемость. И наступила первая в России эпоха профессиональной литературы. Профессионалов вообще. Никто и ничего не хочет делать за просто так. Не только для других, но и для себя тоже. Так ведут себя и наши дамы-детективщицы, и уважаемый мной Акунин.

Но достойная ли это позиция для русского литератора?

Это позиция профессионала, а русский литератор — непрофессионал по определению. Он разгильдяй и мечтатель. Вспомним девятнадцатый век, золотой век русской литературы. Тогдашние писатели не повторили себя ни в чем. Может, потому и прожили так мало, что отказались воспроизводить себя для утех тогдашней целевой аудитории. Они давали образцы, но не продукцию. Это и есть кодекс чести русского литератора. Но даже и в двадцатом веке, несмотря на советскую власть, русская литература была литературой развития, а не заработка. Делом чести, а не профессиональной обязанностью. Хотя почему несмотря? Именно советская власть сыграла положительную роль в этом вопросе. И Чехов, и Бунин, и Горький вполне могли уже жить на гонорары и считаться профессионалами. Советская власть эту тенденцию прервала и вновь повернула литературу в идеалистическое русло, отдалив профессиональную эру на семьдесят лет.

Власть вообще много делала для писательских репутаций…

Так уж сложилось, что власть была необходимым условием существования литературы. Попробуйте прочесть Булгакова, забыв о существовании Сталина. Невозможно! То же и с Ахматовой, и с Пастернаком, и с Зощенко… Без Сталина не понять их судьбы, а значит, и книг тоже. Судьба и текст в России дополняют, дописывают друг друга. Может быть, где-то это иначе, а в России именно так. Пришлось мне недавно перечитать платоновскую статью «Пушкин — наш современник». Там есть очень глубокая мысль о «Медном всаднике». Платонов пишет, что Пушкин выравнял трагедию Евгения и Петра. И что только равновеликость порождает трагедию. Тогда-то я и понял, что судьба Платонова была предопределена сталинской надписью на полях его статьи. Сталин написал: «Сволочь!» Он спровоцировал Платонова на равновеликость. Не Платонов тянулся к уровню Сталина, а Сталин возревновал писателя!

Но это ведь все равно что общаться с нечистой силой. Вот, скажем, как вы считаете: Бабель запятнал себя дружбой с чекистами?

Тогда на чекистов был иной взгляд, чем сейчас. Более романтический. Бабель, конечно, романтизировал власть. К тому же он был очень любопытен, жаден до жизни. А любопытство художника — вещь циничная, аморальная… Но судить никого нельзя. Особенно жертв. Нельзя заниматься либеральным террором, это еще более аморально. Меня когда-то научил этому Камил Икрамов. Мы с ним много общались в середине 1960-х. Он отсидел много лет в лагерях за папу, который был секретарем ЦК Узбекистана. А Камил принадлежал к шестидесятникам, к либеральной среде. И был по-настоящему репрессированный человек. Но именно от него я услышал фразу, которая тогда сильно меня зацепила: «Тот, кто в чем-либо обвиняет человека, бывшего под пытками, оправдывает применение пыток». Нельзя судить жертв. Ни под каким предлогом.

А между тем судят. И Мандельштама за оду Сталину. И даже Пушкина за стансы царю…

Логичнее было бы попрекать за «Памятник», где он, на мой взгляд, действительно писал с оглядкой. Вычеркнул, например, строчку «Изгнанья не страшась…». А ведь это была его мечта — оставить службу, удалиться в деревню, а то и вовсе отправиться путешествовать. И фразу «вослед Радищеву» вычеркнул. Хотя, быть может, вычеркнул по поэтическим соображениям. «Памятник», между прочим, многие современники восприняли как жалобу на утрату внимания читателя… И не факт, что они заблуждались. Но в любом случае Пушкин не врал, а это редкость в литературе. Кто еще? Вот Розанов, пожалуй, не врал. Поэтому он такой противоречивый. Мне кажется, Лимонов не врет в том, что пишет. А по жизни как угодно его судите.

А как вы это определяете? Где критерий честности?

Если человек имеет хоть какую-то нелитературную цель, когда пишет: прославиться, заработать, сделать карьеру, отомстить кому-то — сразу эта ложь вылезает. И сразу человек утрачивает дар. Как Ахматова, когда писала стихи ради спасения сына. Хотя не нам ее судить, разумеется.

Пушкин, Толстой, Чехов — непререкаемые моральные авторитеты. А сейчас… Нет у вас ощущения нравственной деградации писателей?

При советской власти легко, слишком даже легко было занимать нравственную позицию. Нравственные полюса были очевидны. Нынешние писатели в более трудной ситуации, им чаще приходится выбирать. И если уж они сегодня ведут себя нравственно, это многого стоит.

Входит ли в кодекс чести русского литератора патриотизм, восторженное отношение к своей стране?

Русский писатель пишет по-русски, поэтому он автоматически патриот. Ничего более русского, чем язык, у нас нет. А крики о березах и таинственной русской душе мне подозрительны. Говорят о березах, как правило, люди, которые не очень хорошо знают свое происхождение. В таком котле вариться, как наша империя, и настаивать на чистоте крови… Абсурд. Или признак больших комплексов. В одном эссе мне советская цензура вычеркнула такой пассаж: «Ненавижу русских, евреев, армян…» И длинный список национальностей. Все, кого я смог вспомнить. Такой вот антинационалистический манифест. Тогда это не прошло. Да и сейчас, думаю, вряд ли прошло бы. Воннегут в «Колыбели для кошки» пишет, что есть карас, подлинная общность людей, которые встретились вам в жизни. Друзья, родственники и даже враги. И есть ложные карасы, ложные общности: люди одного года рождения, одной национальности, одной партии…

Известно, что во время Второй мировой Сэлинджер, безусловный моральный авторитет, был контрразведчиком. Можно ли представить себе русского писателя, служившего в контрразведке?

Можно. Вспомните Грибоедова. Чиновник иностранных дел. А Тютчев? А Державин, который подавлял пугачевское восстание? Эти вещи не имеют никакого значения. И вообще, продаться надо еще уметь. Жванецкий говорил, помню: «Ты думаешь, я не пробовал писать для НИХ? Пробовал. Не получается». Трудно судить об этом человеку, которого не покупали. Меня лично ангел хранил даже от мельчайших соблазнов. Всегда находилось какое-нибудь обстоятельство, которое препятствовало. Ну, скажем… Как-то предложили мне вступить в партию. И я тут же попал в вытрезвитель. С 1977 года я стал замечать, что тут не берут у меня тексты, там не берут. Они уже знали, что мой роман на Западе находится. После публикации там «Пушкинского дома» я попал в альманах «Метрополь» и перешел тем самым определенный рубеж. Мы сначала должны были исчерпать официальные возможности публикации и только после этого дать сигнал к изданию альманаха в Штатах. А они поспешили… Запад вообще не очень считался с нашей безопасностью. Там не понимали, в каком мы находимся положении.

Это был эпизод в моей жизни почти фантастический. Я никогда не слушал западных «голосов», чтобы не нервничать. Оказался я в то время без дома, без семьи, без денег. И поселился на даче Маргариты Алигер в Переделкине. Там стояла «Спидола». И я уснул, рука у меня отпала и прикоснулась к антенне. Вспоминая свое инженерное образование, могу сказать, что, по-видимому, образовался контур какой-то… И радио заговорило человеческим языком, голосом издателя Карла Проффера. Он сказал, что альманах вышел. Кстати, идею альманаха «Петрополь» мы разрабатывали еще в шестидесятые годы в Ленинграде. В нем принимали участие Рид Грачев, Генрих Шеф, Борис Вахтин…

Столько было прекрасных писателей. И все канули в Лету. От тогдашней ленинградской прозы остались Довлатов, Битов, Попов…

Я тоже не уверен, что все репутации заняли свое место. Вопреки Булгакову, рукописи горят. Кроме текстов нужна еще и судьба. Вот, скажем, «Виктор Вавич» Бориса Житкова. Если бы у этого романа была судьба, он занял бы нишу между «Тихим Доном» и «Живаго». Теперь он станет, может быть, лишь темой диссертаций. И никогда уже не займет своего места. Самостоятельных текстов нету. Поэтому Солженицына можно понять с его стремлением больше осуществлять судьбу, чем заниматься литературой. Сейчас много хорошо пишущих людей в России. Но судьбы, в высоком понимании слова, у них нет. И по-житейски это хорошо. Не дай бог стране такую историю, чтобы у писателей появилась судьба.

Беседовал Ян Шенкман

Оригинал этого материала опубликован на сайте журнала «Огонек».

По теме
07.06.2021
Идея паркограда «Нижний» укладывается в стратегию пространственного развития России.
07.06.2021
Система праймериз позволяет найти достойное применение способностям активных молодых людей.
04.06.2021
В этой процедуре сегодня участвует множество волонтеров и представителей общественных движений.
03.06.2021
На праймериз этого года была отмечена самая высокая конкуренция за время проведения этой процедуры.