16+
Аналитика
19.02.2021
Претензии прокуратуры по вопросу контроля исполнения компанией своих обязательств вполне обоснованы.
03.03.2021
Компания будет получать деньги, а работу по уборке взвалит на плечи города.
19.02.2021
В результате внедрения системы ЕГЭ общая грамотность неуклонно падает.
16.02.2021
Однако не менее важно задать для отрасли правильные цели.
11.02.2021
Я вполне разделяю опасения тех, кто сомневается в целесообразности соглашения с «Мегафоном».
01.02.2021
Молодежи не хватает картины будущего, в котором она хотела бы жить.
29.01.2021
Не уйдет ли все финансирование консорциума «Вернадский – Нижегородская область» на содержание аппарата?
28.01.2021
Эффективность инвестиционного соглашения Нижнего Новгорода с «Мегафоном» крайне низка.
27.01.2021
Задача протестных акций состоит вовсе не в решении конкретных проблем.
26.01.2021
Не стоит оценивать значение протестных выступлений только по количеству участников.
26.01.2021
Протестные настроения растут по всему миру, экономический кризис начинался еще до пандемии, она его лишь усилила.
9 Марта 2011 года
232 просмотра

Точка невозврата

Принято считать, что революция разрушает любую повседневность: интенсивное
социальное взаимодействие, происходящее в революционные дни, отменяет прежние
готовые решения, отработанные способы действия. Главным признаком революции
всегда становилось стремительное приобщение к активному политическому спектру
новых членов: это могла быть “пролетаризация” наёмных работников или
“студенческая революция”, в которой принимают участие явно не только студенты.
Те, кто ещё за несколько дней до социального взрыва не задумывался, что может
оказаться на баррикадах, вдруг рвался в первые ряды обороны новейших
завоеваний.

Особенность панарабской революции, происходящей на наших глазах —
отсутствие таких разрушений: выступления против власти не подразумевают усиленного
взаимодействия социальных слоёв, и тем более выхода на арену нового класса
.
Напротив, пока эта революция расписывает роли внутри вполне консервативной
общественной реальности: известно, представитель какого этноса, какой
социальной группы, какой профессии каким образом выступит во время
революционных действий. Вместо вовлечения всё новых людей в революцию,
происходившему благодаря густому переплетению взаимных социальных обязательств,
перед нами простая “раздача оружия” — с чего всегда начиналась не революция, а
гражданская война.

Восставшие поднимаются на борьбу не против политической элиты, а против
власти как таковой. Если раньше революционеры хорошо знали, на кого опирается
автократическая власть, и перечисляли, в чём виновата полиция, и чем плохо
чиновничество, то теперь выделить профессиональные группы, поддерживавшие
старую власть, оказалось гораздо труднее. Протест, который должен был быть
направлен вширь, угрожать не только лидеру, но и всем его приспешникам, вместо
этого уходит вглубь истории. В местной истории не находится примеров, которые
можно было бы противопоставить позору тирании без того, чтобы какая-то из
влиятельных групп не заявила, что эти примеры из прошлого — примеры такой же
тирании, если не одного, то толпы, иноземцев, аристократии или торговцев.

Именно поэтому выбор целей революционных атак в наши дни меньше всего похож
на захват почты, телеграфа и телефона. В списке захваченных зданий и
контролируемых территорий очень мало тех, которые действительно представляют
собой узлы, обеспечивающие административное или финансовое влияние действующей
власти. И главное, революция перестаёт быть атакой на цели, а превращается в
позиционную войну, едва успев начаться.

Такой новый характер революций был запрограммирован, как ни странно,
событиями совсем в другом регионе — освобождением восточного блока в конце
1980-х гг. Это была первая революция, в которой смена власти происходила без
изменения концепции власти: с выходом стран Восточной Европы из подчинения СССР
просто отменялись обязательства социалистических государств перед советским
государством, и ликвидировались только те институты, которые были носителями
этих обязательств. Система влияния СССР на социалистические страны
представлялась в те времена не как систематическое принуждение к различным
общественно значимым решениям, но как просто набор дополнительных мероприятий,
план которых спущен из Москвы.

Такая концепция революции как отказа от обязательств привела к тому, что в
свободных странах связь с историческим прошлым стала ощущаться как нельзя более
остро: любой пример из прошлого, из времени относительного социального
благополучия, стал восприниматься как руководство к действию. Это был
широчайший диапазон примеров, начиная от структуры министерств и кончая
требованиями к начальному образованию. Но важнее другое: простое перекрытие
каналов советского влияния конструировало мнимую повседневность недавнего
прошлого как повседневность усиленного потребления.
Ведь объяснять
несколько десятилетий коммунистической судьбы этих стран конкретными
военно-политическими обстоятельствами послевоенной Европы было и унизительно, и
непродуктивно. Гораздо сподручнее было думать, что эти страны шли по советскому
пути, потому что тоже занимались потреблением: но только это было не
потребление товаров и услуг, а потребление власти, партийной организации,
авторитарных политико-административных возможностей и некоторого избыточного
символического капитала, который неизбежно скапливается при переправе идеологем
и принципов работы из окраинной страны коммунизма в его центр и обратно.

В той памятной революции, также охватившей целый регион, произошла настоящая
гибель повседневности, несмотря на все те новые возможности для разумного и
благополучного обустройства жизни, которые открылись после победы демократических
сил. Повседневность советского времени в социалистических странах была очень
напряжённой в эмоциональном плане: возможность для польского рабочего трудиться
в порту вместе со шведскими партнёрами была не менее важна, чем участие в
оппозиционном движении. В этом главное отличие восточноевропейской
социалистической повседневности от повседневности в СССР, где правила
обыденного поведения были практически полностью подчинены нуждам социальной
стратификации общества. В СССР главными моментами каждодневной жизни
становились карьера или приобретение товара с чёрного хода — то есть
неформальная политика и неформальная экономика. В социалистических странах
повседневность наоборот становилась главным каналом участия в правильной,
формальной политике или экономике. Именно в своей каждодневной трудовой
деятельности, а не в престижном потреблении западной продукции, восточный
европеец мог столкнуться с правилами жизни, которым следует Западная Европа.

Соответственно, после революции былая повседневность перестала существовать:
прежние адепты благополучного труда, позволяющего не чувствовать себя
оторванным от всей Европы, либо окончательно перебрались на Запад, либо стали
строить самую новую историю своих стран. Поиск себе места в объединённой
Европе, равно как и попытка найти себя в новой местной социальной реальности —
это не повседневность, а прямая её противоположность — политическая жизнь.

В панарабской революции также исчезает повседневность, и быт начинает
стремительно превращаться в основной фактор политики, именно поэтому не
происходит его “разрушения”: он просто мгновенно меняет свою природу
. Но
важнейшее различие в том, что если восточноевропейские граждане, налаживая
сотрудничество с капиталистическим Западом, были проводниками западных норм социальных
отношений, то египтяне или ливийцы, сотрудничая с внешним миром по мощным
туристическим или нефтяным каналам, как раз напротив, санкционировали
существующие социальные отношения, и действительная или выдуманная пропагандой
международная поддержка только подкрепляла эти отношения. Быт реален только
тогда, когда за ним стоят мелкие, но ощутимые реформы социальных отношений. А
мнимый быт Египта или Ливии, в котором разрыв между устаревшими восточными
обычаями и давлением свободного рынка оказался уже непреодолим, оказалось легко
конвертировать в политическую активность. Стоило только намекнуть, что
мировое сообщество уже не может постоянно оплачивать издержки устаревших форм
социально-политических отношений, как революция стала неизбежной
.

Замечательно, что панарабская революция не ставит целью освобождение стран
от внешнего влияния; напротив, речь идёт только об усилении политического веса
прежде отлучённых от политики групп. Как будет развиваться революция — никто
не знает, но “точка невозврата” уже пройдена, и революцию нельзя остановить
“улучшением быта”, нельзя бросить на подавление революции никакие экономические
ресурсы и никакое обещания демократизации. Когда весь прежний строй держался
только на бытовых привычках, а не на компромиссе интересов или постановке
задач, то и внезапно начавшаяся революция отменяет любые прежние бытовые
привычки, оставляя всех наедине с непривычными задачами.

Оригинал этого
материала опубликован в Русском журнале.

По теме
25.01.2021
На что будет сделан акцент при объединении «Справедливой России» и «За правду»?
21.01.2021
Платными парковками должен заниматься МУП, чтобы все деньги поступали в бюджет Нижнего Новгорода.
20.01.2021
Оправдано ли для города экономически концессионное соглашение мэрии Нижнего Новгорода с «МегаФоном»?
20.01.2021
Гриневич неспособна заменить Бочкарева – его потеря оказалась для регионального отделения «Справедливой России» невосполнимой.