16+
Аналитика
21.01.2022
Главным драйвером роста нижегородской экономики стала промышленность, в первую очередь, высокотехнологичная.
03.03.2021
Компания будет получать деньги, а работу по уборке взвалит на плечи города.
20.01.2022
Юбилей объединил усилия правительства Нижегородской области, предприятий и НКО.
19.01.2022
В следующие годы мы будем наблюдать реализацию потенциала, аккумулированного регионом в 2021 году.
17.01.2022
Введение QR-кодов в масштабах страны сегодня обернулось бы полным провалом.
17.01.2022
Инициатива «Единой России» о приостановке рассмотрения законопроекта о QR-кодах вполне разумна.
13.01.2022
В Нижегородской области проведена очень серьезная работа по сохранению историко-культурной среды.
13.01.2022
Удержать планку на поднятой в 2021 году высоте – это было бы круто.
12 Декабря 2008 года
99 просмотров

В поисках предмета консервации

 

Что засаливать будем?

Есть определенная внутренняя логика
в том, что после кризиса социализма на рубеже 80-90-х гг. 20 века и «великого
провала либерализма» в 90-е годы (хотя на деле – не либерализма – а имитации
либерализма, поскольку с настоящим либерализмом тогдашние «либералы» имели
крайне мало общего) – в обществе должно было сформироваться разочарование в
этих идеологиях, которое, тоже вполне логично, приводило к политическому и
интеллектуальному поиску в векторе традиционализма, в частности –
консерватизма.

Строго говоря, возможен поиск и в
области другой традиционалистской идеологии – национализма – и отчасти он идет,
но с одной стороны он идет пока менее интенсивно, с другой – в значительной
степени переплетается с отмеченным поиском в области консерватизма.

Причем в области консерватизма
осуществляют поиск не только «венчурные», малые политические группы и
публицисты, но и официальные партии страны: ЕР и КП РФ.

Первая в большей степени
декларирует приверженность консерватизму – но в меньшей степени демонстрирует
его понимание и формулирование в официальных документах, вторая, публично
декларируя верность коммунизму и марксизму – на деле в официальной риторике
своих лидеров и их демонстрируемых тяготениях давно уже приобрела сугубо
консервативный облик – не только в смысле «советского консерватизма», но и в
смысле общего, вполне дореволюционно выглядящего консервативного дрейфа.

Строго говоря, с известной долей
условности можно говорить, что ЕР И КП РФ как бы представляют два варианта
«общего консерватизма», в смысле попытки включения в качестве предмета
консервации, то есть – признания ценности наследия всей российской истории: и
советской, и досоветской. Различие в том, что КП РФ здесь исходит в большей
степени из признания большей значимости советского периода, а ЕР – из большей
значимости досоветского периода. Хотя, нужно отметить, что получается у них, в
значительной степени наоборот: ЕР выглядит все же менее архаично, и выглядит,
своего рода деидеологизированной наследницей советской бюрократии (в ее
некоммунистическом воплощении), а КП РФ – напротив, значительно больше
демонстрирует симпатию к «русской старине», архаичным образам и лексике
музейного мира.

Это определенное общее тяготение в
значительной степени отражает два запроса.

Первый – запрос на стабильность,
отражение разочарования в тех или иных экспериментах, определенное желание
общества быть оставленным в покое, получить возможность отдохнуть от «великих
потрясений» — откуда и демонстрируемая подчас любовь к Петру Столыпину,
несмотря на печальные итоги и его эксперимента. Подспудный интуитивный консерватизм,
имеющий место в обществе – консерватизм не в идеологическом, а в темпераментном
смысле – это просто своего рода призыв ко всему, к чему можно обратиться:
«Оставьте нас в покое!».

Второй запрос – это запрос на идентичность.
После нескольких резких поворотов истории – попытка усвоить, понять: «Кто мы
есть» — и не только понять и самоидентифицироваться, но и,
приняв, утвердить и сохранить – консервировать – это сущностное
значение.

Можно понять, что после смены трех
исторических идентификаций, апеллировавших к началам значимо-смыслового
порядка: «Я – Православный», «Я – подданный Великой Империи», «Я – советский
человек, Творец Нового Мира», — государственно географическая идентификация «Я
– Россиянин» — выглядит не очень впечатляюще – и не потому, что не верна
или плоха сама по себе, а потому – что не отвечает тому уровню значимости,
который уже стал исторически привычным. Кто такой россиянин? Гражданин
Российской Федерации. А что такое Российская Федерация? Это то, что осталось от
Советского Союза и Российской Империи. То есть, идентифицироваться как
«Я Россиянин» — значит идентифицироваться в значении «Я – гражданин того, что
осталось от некогда Великой страны»
. То есть, в конечном счете, «один
из тех, кто позволил этой великой стране прийти к катастрофе – и смирился с
этой катастрофой».

Понятно, что такая
самоидентификация в конечном счете ущербна и носит пораженческий характер.

Один из вариантов преодоления этой
ущербности состоит в том, чтобы показать некое сущностное начало,
которое может скрываться за российской самоидентификацией. Это
попытка показать, что «россиянин» — это носитель некой цивилизационной
сущности, некой исторической традиции. Носитель некий ценностей – которые он
способен предъявить перед лицом общей деградации страны и сохранить перед лицом
наступающего постмодерна.

Отчасти это отразилось во в целом
весьма некорректном опросе, который недавно провел ВЦИОМ, где опрашиваемым
предложено было выбрать среди трех позиций:

  • Сторонники традиционных русских
    ценностей, национальной независимости и самостоятельности, укрепления
    сильной державы, защиты интересов русских
  • Сторонники левых,
    социалистических идей, социальной справедливости, равенства, защиты
    интересов людей труда, антиглобализма
  • Сторонники правых,
    либеральных идей, экономической свободы, прав человека, политической
    демократии, сближения с Западом.

Первая позиция получила 34%, вторая
– 24%, третья – 14%. Из чего центром был сделан спорный вывод о том, что
большинство Россиян привержены не либерализму или социализму – а некоему
«национальному консерватизму».

Некорректность, что понятно,
заключалась в том, что, во-первых, «русская традиция» противопоставлялась
социализму и либерализму – хотя на сегодня в ней есть и традиция социализма, и
традиция русского либерализма, а с другой в том, что исключительно ей были
приписаны ориентация на национальную независимость, сильное государство и
одновременно из нее выводилась ориентация на социальную справедливость. Плюс к
этому, позиции, расшифрованной ВЦИОМом как «национальный консерватизм», была
приписана «защита прав русских» — при том, что национализм как таковой среди
вопросов представлен не был.

Допустил ВЦИОМ эту некорректность
по неграмотности или в силу выполнения заказа на обеспечение идеологических претензий
Единой России – не важно. При всей некорректности опроса – он, так или иначе,
подтверждает тяготения политического класса к консерватизму и
традиционности. Об истоках чего речь собственно и шла выше.

Но вот здесь как раз и встает та
самая проблема, которая, возможно, и дезориентировала составителей данных не
вполне удачных вопросов. То есть, а что собственно есть сама сущностно русская
традиция? И здесь дело даже не в классической классовой неоднозначности: кто-то
скажет, что истинно русская традиция – самодержавие и покорность царю, кто-то
скажет – что истинно русская ценность – вольнолюбие и народные восстания. Одни
будут уверять, что нельзя быть русским, не имея высшими ценностями «Царя и
Бога» — и покушение на царя есть великое преступление и признак нерусскости, —
другие возразят, что нельзя быть русским не мечтая о воле и не стремясь волной
народного гнева дотянуться до трона тирана-самодержца.

Для одних ценны Цари и Патриархи –
для других народные вожди от Разина до Ленина: «Ах, завод ты мой завод,
желтоглазина! Время нового зовет Стеньку Разина!».

Это – более или менее на
поверхности, понятно и очевидно.

Но есть и более сложный вопрос.
Какой исторический отрезок, какой период должен быть рассмотрен в качестве
некоего цельного начала, некоего хотя бы относительного «Золотого Века»?

Консерватизм, в отличие от и
либерализма, и коммунизма, и, в известной степени – национализма – есть не в
полном смысле слова Идеология. Он сам по себе не зовет к той или иной модели
общественного устройства как цели движения прогресса – он зовет к сохранению.
Лучшее для него в значительной степени – всегда позади, а не впереди. То есть
образец, в той или иной его форме – либо в качестве формы относительно готовой,
либо в качестве тенденции – лежит не в будущей истории, а в прошлой.

Понятно, если консерватизм в
значительной степени тяготеет к досоветской истории, полагая, что в 1917 году
она свершила роковой поворот. Верно это или не верно – это другой вопрос, но
такая точка зрения есть и последнее время все активнее внедряется властью и ее
интеллектуальными апологетами. Период Александра III — Николая II в
значительной степени противостоит предыдущему Петровско-Петербургскому периоду:
не самое существенное, но наиболее внешне-проявляемое, символическое их отличие
– отмена запрета ношения бород на государственной службе, общая тяга к
проявлениям «старорусскости» в противовес к европейски ориентированным символам
Петровской России.

Петровская Россия противостоит
Московскому Романовскому царству. Последнее – Московскому Рюриковскому царству,
Руси Ивана Грозного. Оно хотя и вырастает из Русского национального
государства, созданного Иваном Третьим – но и отвергает его, чем вызваны многие
перепетии и трагические страницы правления Ивана IV. Московское княжество Рюриковичей-Александровичей
есть в значительной степени попрание традиции Золотой Руси ближайших потомков
Юрия Долгорукого. По нормам и традициям всей предыдущей российской истории –
Московские Князья (кроме так и не получившего Владимирского престола Даниила
Александровича) ни с какой точки зрения не имели права на Великое Княжение. И
получили его лишь, с одной стороны, истребив законных наследников в лице
Тверских Александровичей, с другой – волей татарских ханов, в значительной
степени – благодаря женитьбе Юрия Московского на сестре хана Узбека. А
татарские ханы – это даже не монгольские ханы, во время их господства на Руси
большей частью являвшиеся христианами несторианского толка – это уже
мусульмане. Московские Александровичи – это поправшие обычай и традицию прошлого
наместники мусульманских правителей.

Великое Владимирское княжество в
значительной степени есть попрание традиций Киевской Руси. Которая тоже, в
плане традиций – неоднородна…

Тогда – что здесь есть Русская
традиция? Кто есть ее персонифицированный представитель?

Определенного толка традиционалисты
говорят о том, что Русская Традиция – это традиция сохранения неких изначальных
ценностей русского народа. В частности – соборности, общинности и т.д. С
общинностью при этом – все более мене понятно, как понятно и то, что тогда ее
первыми врагами нужно считать Столыпина и кулаков – но об убийстве последнего и
об участи уничтоженных в советское время как класс кулаков – наиболее часто
печалятся русские традиционалисты.

В плане соборности, наверное, ее
высшее государственное воплощение — избрание на престол Михаила Романова –
а отсюда – его время и время Московских Романовых (в отличие от петербургских –
Петровичей).

Действительно, по Соловьеву, это
время, когда обычай возобладал над новациями – в частности, благодаря которым
все обернулось Великой Смутой. Причем Новации в данном случае – это не только
неудавшийся эксперимент Дмитрия (Самозванца), не только поиски Годунова в
бытность его в обоих государственных ипостасях – Правителя и Царя, — но и как
минимум все время Иоанна Грозного. А в значительной степени и все
предшествовавшие ему сто лет.

Но Московское Романовское царство –
есть пожалуй единственный длительный исторический период, основанный на
торжестве обычая (традиции) над новацией. И состоит он, по сути, из двух частей
– правления Михаила и Филарета, когда страна отдыхает от потрясений, собирает
силы – и в ней в значительной степени правит обычай просто потому, что остается
последним основанием жизненного порядка (хотя принцип Соборности – по сути, растоптан
с момента возвращения из плена Филарета). И правления Алексея Михайловича (в
значительной степени включая сюда же Федора III и Софью) – названного «бунташным веком».
Первый из них – есть в значительной степени период слабости, второй – период
начавшихся потрясений, протестующих против власти обычая.

Если пытаться представить русскую
традицию, как традицию обычая, то никуда не деться как от того, что с этим
обычаем постоянно в той или иной степени, в той или иной форме боролась русская
устремленность к новациям, к «лучшему миру». И обычай. В большинстве случаев
шаг за шагом терпел поражение. И значит эта традиция – традиция почти
постоянного поражения.

Это если смотреть с точки зрения
традиции, как постоянно несомой константы русской цивилизации – то между
прочим, в значительной степени эта традиция в поиске новаций.

А еще в более широком плане – это
традиция раскола. В России всегда ориентация на найденную истину – обычай –
борется с ориентацией на поиск высшей истины – то есть на ниспровержение обычая.

Что вообще значит, быть патриотом
России и русского: считать церковные колокола неприкосновенной святыней или
сбить их с колоколен и переплавить на пушки во имя военной победы русской
армии? Беречь и хранить покой русского крестьянина – или согнать его с помощью
солдат строить новую столицу и русский флот? (Читай – индустриальные гиганты и
космодромы).

Здесь – как раз внутренняя проблема
поиска консерватизма в сегодняшней России. Потому что даже если обернуться в поиске
лучшего образца в прошлое, отчаявшись увидеть его в будущем – то приходится
увидеть бесспорно героическое – но героическое именно в своей внутренней борьбе
и расколах великое прошлое. И найти там можно что угодно – кроме торжества
соборного согласия и всеобщей симфонии. А когда они, на какое-то мгновение, и
возникали как не надолго материализовавшийся мираж – то оказывалось, что
являлись прологом к еще более Великим Расколам.

Русская традиция – традиция
раскола. И пытаясь в следовании ей, традиционным русским ценностям, найти путь
счастливого развития России – можно прийти лишь к тому, от чего стремишься уйти
– к еще большим расколам. То есть к тому, что имеется и без нее.

Что в целом, конечно, не исключает
значимости цивилизационной самоидентификации.

Да, и еще: традицию полетов в
космос следует признавать русской традицией – или, как, скажем, и марксизм,
следует считать занесенным к нам с Запада греховным искушением?

Оригинал этого материала
опубликован на ленте АПН.

По теме
12.01.2022
В сложных условиях 2021 года правительству региона удалось выполнить все стоящие перед ним задачи.
12.01.2022
Активно развивается инфраструктура, дающая все возможности для полета научно-технологической мысли.
12.01.2022
Год запомнится нижегородцам не только ограничениями, затруднявшими жизнь граждан и функционирование экономики.
11.01.2022
За счет подъема экономики в 2021 году региону удалось значительно увеличить собственные доходы.