16+
Аналитика
19.02.2021
В результате внедрения системы ЕГЭ общая грамотность неуклонно падает.
19.02.2021
Претензии прокуратуры по вопросу контроля исполнения компанией своих обязательств вполне обоснованы.
16.02.2021
Однако не менее важно задать для отрасли правильные цели.
11.02.2021
Я вполне разделяю опасения тех, кто сомневается в целесообразности соглашения с «Мегафоном».
01.02.2021
Молодежи не хватает картины будущего, в котором она хотела бы жить.
29.01.2021
Не уйдет ли все финансирование консорциума «Вернадский – Нижегородская область» на содержание аппарата?
28.01.2021
Эффективность инвестиционного соглашения Нижнего Новгорода с «Мегафоном» крайне низка.
27.01.2021
Задача протестных акций состоит вовсе не в решении конкретных проблем.
26.01.2021
Не стоит оценивать значение протестных выступлений только по количеству участников.
26.01.2021
Протестные настроения растут по всему миру, экономический кризис начинался еще до пандемии, она его лишь усилила.
25.01.2021
На что будет сделан акцент при объединении «Справедливой России» и «За правду»?
10 Января 2005 года
217 просмотров

В поисках рабочих метафор: Беларусь как Пограничье

Удивительное дело: хотя постсоветское пространство существует вот уже более 10 лет, вопрос о легитимности происходящих в нем, скажем так, автономных процессов и праве новых молодых государств на самих себя будоражат умы и сердца жителей бывшей Империи и, в особенности, России. Топку в огонь осмысления постимперского коллективного настоящего добавляют, конечно же, и такие, выражаясь словами Нанси, «тотальные события», как грузинская «революция роз» или украинская «оранжевая революция». Эффекты узнавания и неузнавания себя в Другом начинают давать о себе знать в самых неожиданных контекстах. К примеру, в 9-ом номере российского журнала «Искусство кино» неожиданно натыкаешься на такой вопрос одного из кинокритиков: «постколониализм – это про нас?».

Белорусские интеллектуалы все более массированно озвучивают ответ на этот вопрос россиян. Одним из возможных ответов, а вернее, одной из возможных метафор самоосмысления «после Империи» и является сегодня метафора восточноевропейского Пограничья.

1. Почему Пограничье и как с ним работать?

Пограничье, по мысли латиноамериканца Вальтера Миньолы и в интерпретации его переводчика Александра Филатова, – это «пространство между», нахождение на самой разделительной линии, так что и по ту, и по другую сторону возникают потенциальные партнеры диалога, пусть иногда и принимающие вид врага или соперника. Это ни в коем случае не отношение через границу, каковое закреплено за понятием фронтира, предполагающего наше расположение по какую-то одну сторону от разделительной линии с фиксацией наличия самой этой линии.

Нахождение по ту или другую сторону границы приводит к мысли, что по ту сторону никого нет или что «там тоже люди». Ситуация Пограничья, в отличие от фронтира, лишает нас иллюзии укрытия на своей стороне, обнаруживая сразу и ту, и другую сторону, а нас самих – застрявшими между той и другой стороной: то ли потому, что мы засмотрелись по сторонам, то ли потому, что не понимаем, что можно и нужно делать дальше. Но относится ли данная постановка вопроса к Беларуси?

К Пограничью, как сегодня рассматривается оно белорусскими интеллектуалами, относится не только Беларусь, но, как минимум, еще Украина и Молдова. По мысли П. Терешковича и И. Бобкова, создателей посвященного этой теме журнала «Перекрестки» (объединенные первый и второй номера которого вышли в ноябре этого года в ЕГУ), перечисленные страны находятся на этапе конструирования региональности или регионального обретения имен, за которым стоит задача понимания «культурной самодостаточности и самодостаточности своего «пограничного» существования». Пограничного сразу в нескольких смыслах: в смысле ухода от коммунизма, но зависимости от него как своего прошлого, и в смысле движения к западным ценностям, обещающим некий инвариант будущего, которое, однако, еще необходимо присвоить.

Ситуация перехода, по существу, и есть ситуация пограничья, если учитывать, что в этой ситуации рождаются все новые гибридные модели – в виде политических, экономических и культурных практик, которые «вынужденно находят себя на пограничье демократии и авторитаризма, либерализма и консерватизма, глобальности и региональности» (Перекрестки, с. 6). Эти практики формируют, таким образом, совершенно новые конфигурации знания и наук, которые-то и должны стать одной из рамок образовательных трансформаций данного региона.

Беларусь, Молдова и Украина как пограничные образования – это уже не просто переходные общества, а, как кажется, определенные – политические, экономические, культурные – субъекты самого перехода, находящиеся под влиянием совершенно определенных факторов и контекстов, которые необходимо учитывать и в теории (описании), и на практике (управления изменениями и процессами в данных регионах); субъекты в смысле уже не просто игроков, но и законодателей переходных процессов (возможно, что различие между переходными обществами и субъектами пограничья не является столь существенным; в таком случае, речь, скорее, идет о несколько иной расстановке акцентов – ударение теперь делается на различных формах инициативности и изобретательности, сочетаемых со знанием условий собственного творчества).

Журнал «Перекрестки», а также семинары и конференции, посвященные исследованию Пограничья, и берут на себя миссию формирования новой междисциплинарной рамки, которая бы позволила удерживать, описывать и анализировать зарождающиеся в Пограничье формы теорий и практик, соотнося их друг с другом и не давая им окончательных наименований. Речь, в таком случае, идет, скорее, о поиске метафор, поскольку и насколько таковые, перефразируя Ницше, не истрепались до смысловой однозначности понятий, больше подходящих для устойчивых форм, присущих тем и тому, кто и что существует не в Пограничье, а в своих устоявшихся политических, экономических и культурных границах (хотя эти границы и размываются сегодня процессами глобализации). Остановимся на некоторых из уже возникших метафорах, представленных авторами опубликованных в «Перекрестках» статей.

2. Пограничье как механизм обнаружения и присвоение своей инаковости

Метафора 1 – амбивалентная география дискурса и нестабильная идентичность (Душан А. Белич). Введение данных метафор обусловлено исходной парадоксальностью разговора о субъектности и идентичности Пограничья в целом. Так, в примере с Балканами оказывается, что, с одной стороны, мы уже имеем дело с некоторой конфигурацией представлений и знаний об этом регионе, зафиксированной прежде всего в знакомых оппозициях своего и чужого, Запада и Востока, господства и подчинения. С другой стороны, при более пристальном рассмотрении, оказывается, что перечисленные оппозиции имеют в данном дискурсе иное значение. Так, балканский ориентализм видит своего Другого не в Западе, а в Востоке, что ведет, словами Тодоровой, к автоэссенциализации Запада.

Иными словами, внутри ориенталистского дискурса происходит процесс субъективации в противовес этому дискурсу, что может быть истолковано как субъективация по западному образцу. При этом специфика балканского самоосмысления выражается в поддержании конститутивных различий и парадоксов региона, сочетаемых с видением ситуации в ее конкретности, что противоречит как программе ориентализма в понимание Саида, ориентированной на элиминацию различий, так и западному стремлению к обретению идентичности. Любой проект субъективации и идентичности сохраняет в такой ситуации свой амбивалентный характер, что во многом ставит его под вопрос. Описанная география дискурса – не гомогенная западному дискурсу и не самобытная – рождает идентичность, которая остается нестабильной, потому что обнаруживает все новые противоречия, которые делают необходимым стремление к идентичности, как и ее невозможность.

Метафора 2 – западничество поневоле (М. Рябчук). Данная метафора перекликается с двойственной фигурой балканской субъективации и идентификации, если не является ее украинской версией. Содержание этой метафоры раскрывается через становление украинской нации как части наднациональной имперской идентичности России. Ее исторический контекст: украинцы, так и не ассимилировавшиеся с россиянами после присоединения Украины к России в XVII веке, в XIX веке, в «эпоху национализма» стали «большими россиянами, чем сами россияне», разыскивая российскую самобытность в противовес западному влиянию. Выражением такой самобытности и стала Украина – «российская Италия», «вторая Эллада» с Киевом – «матерью городов русских».

Согласно этой версии, украинский национализм возник первоначально из «общерусского» нативизма (традиционализма), что выражалось в том, что скорее славянофильские, нежели западнические идеи находили вначале поддержку в Украине. Однако очень скоро, в 40-е гг. 19 в., украинский национализм приобрел не просто культурную, но и социально-политическую окраску: возник вопрос о федерализме как предпосылке для поддержания и распространения украинской культуры самой по себе, а не только для обогащения культуры российской.

Украинское славянофильство таким образом характеризовалось своей амбивалентностью: будучи славянофильством, оно включало в себя идеи традиционализма, идеализации национальной истории, донационалистическую ксенофобию или даже подозрительность ко всему чужому, неславянскому, этнический мессианизм; будучи же украинским, отстаивало западные ценности федерализма, конституционализма, демократии. Санкт-Петербург – а в целом, и Россия – был для украинцев слишком вестернализированным и чужим городом, однако, в отличие от восприятия россиян, «чужим» он был не в силу того, что был слишком «западным», а потому, что являлся столицей чужой, враждебной украинству империи (с. 42). Но это не все.

Внутреннее противоречие украинского славянофильства было дополнено противоречием внешним, когда империя дала свой закономерный ответ социально-политическому выражению украинского славянофильства. Этот ответ-неприятие идеи федерализма окончательно свел на нет своеобразный украинский проект объединения традиции и модерности, выражающийся в формулировке современных национальных достижений в традиционной форме местного патриотизма. В Украине закрепилось противоречие между модерностью и традицией, которое, по мнению Рябчука, стало впоследствии только более острым и всеобъемлющим (каковым остается и по сей день). Оборотной стороной этого процесса стало «западничество поневоле» как обращение за помощью в своем национальном определении к «врагам своих врагов», т.е. к западной Европе.

Метафора 3 – контекстуализация универсального (метропологии): от иного к инаковому (В. Абушенко). Сходную фигуру амбивалентного самоопределения можно обнаружить и в белорусской версии В. Абушенко. Ее общее обозначение – креольство, понятое как состояние двойственности, пограничности и маргинальности в некоем пространстве «между» и «на краю» (Перекрестки, с. 125). Креольство как социокультурный феномен выражает двойственное существование тех, кто рожден за пределами метрополии (исходно – Америка), притом, что метрополия (исходно – Испания) остается определяющей его идентичность и субъектность (ср. Таня Рапопорт, Беларусь как «квазисоветская республика, подчиняющаяся виртуальному союзному центру, находящемуся в голове у президента»). При этом оказывается, что такое определение не удается в полной мере, поскольку свое «местопребывание» подвергает влияние метрополии превращению, так что метрополия выступает одновременно и объектом желания – со-временности с цивилизованным миром (хотя в случае с Советской Империей речь идет, скорее, о ностальгии по централизации как таковой), и репрессивным механизмом, продуцирующим вторичность и ущербность приобщения к этому миру.

В итоге, наличие и влияние метрополии претерпевает за пределами метрополии контекстуализацию , обнаруживающую инаковость местного неметропольного жителя (нужно иметь в виду, что метрополия для Беларуси – это не исключительно Советская империя, «прошлая» и виртуальная, но и Западная Европа – как «прошлая» и как перспектива. В качестве белорусского креольства, или аналога Латинской Америки, В. Абушенко видит именно Европейскую Беларусь, как она была осмыслена, к примеру, А. Мицкевичем или Я. Борщевским).

В. Абушенко обнаруживает целый механизм такой контекстуализации: первой реакцией на влияние метрополии является обнаружение иного в тексте (влиянии и его контексте) центра, понимаемого как иное по отношению к своей тутэйшасц i , затем происходит попытка исправления или замены этого иного своим иным-инаковым, удерживая при этом основное инвариантное содержание текста (с. 233-234). Другими словами, можно предположить, что иное рождается как невозможность понять чужое (невозможность ассимилироваться), которое, однако, будучи вменяемым метрополией (Империей), признается, но не как целостность или система, а как навязываемый своему пониманию или самопониманию чуждый контекст. То, что в этом контексте непонятно или неприемлемо, иными словами – его многочисленные лакуны, понемногу заполняется своими собственными содержаниями, которые затем либо признаются метрополией и вписываются в нее, либо вытесняются и репрессируются ею, что не отменяет дальнейшего процесса «субстантивации» иного в свое инаковое, к примеру, в отношении к новому контексту. Можно сделать еще одно предположение.

Судьба своей или «иной» идентификации зависит от судьбы интерпретации иного, с которым приходится сталкиваться Тут. И если вернуться ко всем трем затронутым проектам Пограничья – балканскому, украинскому и белорусскому, – то именно от степени «отчужденности» исходного контекста самоопределения и зависят темпы и конфигурации самого самоопределения. Возможно, что нарастание размытости, как и умножение самих контекстов – Восточный, Советский (прошлый и сегодняшний виртуальный), Европейский, Имперский и т.д. – усложняют механизм идентификации-различения. Может случиться, что иное одного контекста окажется компенсировано иным другого контекста: к примеру, европейская идентичность на месте невозможности локального самоопределения внутри империи, как это имело место в Украине глазами Рябчука или в случае Беларуси, стремление к тотализации социального как выражение неудачи перехода от иного (образовавшегося самостоятельного государства Беларусь) к инаковому (самостоятельному значению этого образования).

Одно налицо: находясь в ситуации «после Империи», мы неизбежно сталкиваемся с опытом иного неимперского существования, и в таком случае именно от обнаружения и присвоения этого иного зависит судьба нашего сегодняшнего существования. Хочется надеяться, что Пограничье является одной из попыток такого обнаружения.

Оригинал этого материала опубликован на сайте белорусского политологического проекта «Наше мнение».

По теме
21.01.2021
Платными парковками должен заниматься МУП, чтобы все деньги поступали в бюджет Нижнего Новгорода.
20.01.2021
Оправдано ли для города экономически концессионное соглашение мэрии Нижнего Новгорода с «МегаФоном»?
20.01.2021
Гриневич неспособна заменить Бочкарева – его потеря оказалась для регионального отделения «Справедливой России» невосполнимой.
20.01.2021
Гриневич оказалась в депутатах только потому, что сумела договориться.